??? ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Данный текст является сатирическим художественным произведением. Все описанные события, персонажи, рецепты и способы использования предметов быта (включая, но не ограничиваясь: топоры, итальянские сапоги, сосновые шишки, советские утюги и варенье с мухами) — вымысел и гипербола.
Автор не рекомендует повторять прочитанное в реальной жизни. Курение шишек вредит вашему здоровью. Топка самовара обувью приводит к утрате имущества и порче чая. Каша из топора не одобрена Минздравом ни при каких обстоятельствах.
18+
Сборник дачных баек
Пролог. Утро, которое не предвещало ничего хорошего
Всё началось с того, что у Серого кончились деньги.
Не то чтобы они были — просто их стало ещё меньше. «Нива» требовала глушитель, жена требовала новый халат, а организм требовал пожрать. На содержание последнего денег не оставалось.
— Колян, — сказал Серый в трубку в субботу утром. — У тебя есть еда?
— У меня есть три рубля и пачка прошлогодних семечек, — ответил Колян. — А чё?
— Приезжай. Будем изобретать.
Через час на даче у Серого собралось всё то же весёлое братство: Колян, Михалыч и неожиданно заехавшая тёща Зинаида Павловна, которая, как всегда, приехала с пустой сумкой и полным ртом претензий.
— Сыночек, — сказала тёща, осмотрев холодильник. — У тебя тут даже плесень сдохла от голода.
— Ничего, мать, — ответил Серый, потирая руки. — Русский человек голодным не бывает. Бывает плохо обеспеченным креативом.
И началось…
***
Часть первая. Каша из топора
— Значит так, — объявил Серый, доставая из-под кровати ржавый колун. — Будем варить кашу. По старинному рецепту. Из топора.
Тёща перекрестилась. Не потому что набожная, а потому что привыкла.
— Серый, — сказал Колян, — ты в своём уме? Это же инструмент. Им дрова колют.
— А кашу, Колян, им тоже колют. В переносном смысле.
Серый поставил на плиту ведро. Обычное оцинкованное ведро, потому что кастрюли все либо убежали, либо были заняты под засолку огурцов 2017 года.
— Михалыч, неси соль. Колян, неси воду. Мать, неси… неси свою веру в человечество.
В ведро полетело три литра воды. Соль — три щедрые горсти, потому что «пересол — недосол, а недосол — на столе дурак». Топор погрузился на дно с печальным бульком.
— А крупа где? — спросила тёща.
— Крупа, мать, — это пережиток капитализма. Мы пойдём другим путём. Импортозамещение, мать, никто не отменял.
Взгляд его упал на коробку из-под телевизора. В коробке лежал пенопласт.
— Нет, — сказал Колян, который уже всё понял.
— Да, — сказал Серый, который уже крошил.
Пенопласт полетел в ведро мелкими белыми шариками. Зашипел. Стал таять. Превращаться в мутную липкую слизь, которая сразу напомнила Коляну утреннюю овсянку в детском саду.
— Теперь жир, — объявил Серый и ушёл в гараж.
Вернулся с банкой солидола.
— Серый, это смазка! — взвыл Колян.
— А ты думаешь, масло сливочное чем отличается? Тоже смазка, только для бутербродов, — парировал Серый, зачерпнув полную ложку и отправив её в ведро. На поверхности образовалась радужная плёнка. — Красота.
— А белок? — строго спросила тёща, которая уже записывала рецепт.
— Белок, мать, — это святое.
Серый снял с вешалки старый кожаный ремень, порезал его ножницами на полоски и кинул в ведро.
— Кожа. Чистый коллаген. Для упругости кожи. Моей — и твоей.
Тёща покраснела. То ли от комплимента, то ли от ужаса.
Через два часа ведро стояло на столе. Внутри булькала субстанция серо-коричневого цвета, которая пахла ржавчиной, солидолом и почему-то сероводородом. Топор торчал из каши ручкой вверх, как флаг русской кулинарной мысли.
Первым пробовал Колян. Потому что ему было нечего терять — утром он всё равно собирался в поликлинику за новым рецептом на обезбол.
— Ну? — спросил Серый.
Колян зажмурился. Отправил ложку в рот. Прожевал. Проглотил. Помолчал. Открыл глаза.
— Знаешь… Это лучше, чем пельмени с пола в маршрутке. Вкус металлический. С хвойным оттенком. И послевкусие, как будто я лизнул батарейку «Крону». Но горячее.
Михалыч не стал ждать. Он хлебал из тарелки так, что за ушами трещало.
— Хороша каша! Прям как в армии! Там нам баланду давали, так там болт плавал — для механики пищеварительной. А тут целый топор! Серый, ты гений.
Тёща аккуратно отодвинула тарелку.
— Мать, — строго сказал Серый. — Либо ешь, либо я звоню Аллочке и говорю, что ты отказалась от моего фирменного блюда.
Зинаида Павловна вздохнула, перекрестилась (непонятно на что) и проглотила ложку.
— Вкусно, — выдавила она, и её голос на секунду стал на октаву выше. — Очень… сытно. И кажется, у меня зашевелился зуб, которого не было.
Ночью дача гудела. Колян оккупировал туалет на полтора часа — звуки оттуда напоминали перестрелку из крупнокалиберного пулемёта с элементами сольного концерта группы «Ленинград». Михалыч икал солью — буквально, из носа сыпались мелкие кристаллы. Тёща пила корвалол стаканами и клялась больше никогда не приезжать в гости без собственной еды.
А Серый сидел на кухне, выловил топор из ведра, почистил его и повесил на стену. Снизу приписал маркером:
«Ты — то, что ты съел. Я — топор. Справка от Минздрава».
— Ну что, — сказал он наутро Коляну, который выползал из туалета с зелёным лицом. — Завтрак будет? У нас ещё остались старые валенки и пачка прошлогодних семечек.
— Серый, — прохрипел Колян. — Я тебя убью. Но сначала дай доесть. Там в ведре ещё на дне осталось.
— Вот это правильный русский подход, — одобрил Серый и добавил в ведро семечек.
***
Часть вторая. Самовар на итальянских сапогах
На следующее утро захотелось чаю. Нормального, человеческого чаю. С вареньем, с плюшками, с душевными разговорами о том, как всё плохо.
— Надо самовар ставить, — сказал Михалыч, почёсывая живот, который после вчерашней каши приобрёл металлический оттенок.
Самовар у Серого был. Дедов. Тульский. Латунный. С шишкой на крышке и трубой, похожей на жар-птицу в период линьки. Но была одна проблема.
— Шишки кончились, — сказал Серый, заглянув в мешок. — В прошлый раз всё сожгли, когда Колян в баню хотел истопить, а дров не было.
— А что, — обиделся Колян. — Нормально горело. Правда, баня потом два дня пахла ёлкой и ГСМ.
— Чем будем топить? — спросил Михалыч.
Тут за окном раздался звук, похожий на шаги женщины, которая очень спешит и очень зла. Соседка Ирина шла с работы. На ногах у неё были сапоги. Итальянские. Кожаные. Лаковые. На высоком каблуке, но с широким голенищем — такие, знаешь, чтобы и по лужам, и на корпоратив.
Перешагивая через лужу, Ирина потеряла левый сапог. Не то чтобы соскочил — просто нога выскользнула из мокрого голенища. Левый сапог остался стоять в луже, как памятник итальянскому обувному искусству. А Ирина продолжила движение. С одной ногой в сапоге, с другой — в чёрном носке. Ещё и не такое бывает после ночной смены.
Ирина выругалась по-французски (она училась на курсах), плюнула, сняла и правый сапог (тот, что был на ноге), взяла его в руку и ушла домой босиком, неся в руке один сапог.
Левый так и остался в луже.
— Так, — сказал Серый, глядя на одинокий сапог в грязной воде. — А это мысль.
— Серый, нет, — сказал Колян.
— Колян, да, — сказал Серый и пошёл за сапогом.
Через десять минут левый итальянский сапог лежал в жаровой трубе самовара. Лаковый. Размер 39. Цвет — «полночь в Милане с оттенком депрессии».
— Это же «Лоро Пьяна»! — ахнул Михалыч, который разбирался в брендах только по этикеткам, найденным на помойке.
— А мы его сейчас в «Лоро Горела» превратим, — хладнокровно ответил Серый и чиркнул зажигалкой.
В первую секунду ничего не произошло. Только лак сморщился и пошёл пузырями, как кожа вампира на солнце.
Во вторую секунду сапог чихнул рыжим пламенем. Голенище занялось с особым удовольствием — видимо, подкладка была из синтетики.
А в третью секунду из трубы самовара вырвался столб густого чёрного дыма с отчётливым запахом жжёной кожи, расплавленного полиуретана и, почему-то, пармезана. Каблук, металлический, с набойкой, начал светиться красным, как уголёк.
— Тяга плохая, — деловито сказал Серый и протолкнул сапог глубже итальянским жестом — пальцами щепотью.
Внутри самовара что-то бахнуло. Крышка подскочила, и оттуда с диким свистом вылетела пробка из накипи. Михалыч пригнулся. Колян выронил кружку. А вода в самоваре… закипела. Мгновенно. И не просто закипела — она булькала и плевалась маслянистой радужной пеной с ароматом дорогой обуви.
— Чай готов, — объявил Серый. — С итальянским акцентом.
Разлили кипяток по кружкам. Заварили пакетики «Принцесса Нури» 2019 года. Запах… был специфический. Кто-то сказал бы «кожаный», кто-то сказал бы «жжёный», а Колян сказал: «Пахнет, как в моей машине после того, как пассажир сжёг сцепление и заодно портфель».
— Зато тепло, — философски заметил Михалыч, отхлёбывая чай с привкусом итальянской мечты.
Тут в калитку позвонили. Соседка Ирина. В правом сапоге (том самом, который она унесла). На правой ноге — сапог. На левой — тапок-вьетнамка, потому что левый сапог так и остался в луже, а потом исчез.
— Мальчики, — ледяным голосом спросила она, глядя на дымящийся самовар и торчащий из трубы обгоревший каблук. — Это вы мой левый сапог на дрова пустили?
Повисла пауза. Михалыч попытался спрятать кружку с чаем за спину. Колян сделал вид, что он — не он, а шкаф. Серый налил себе ещё кипятку и спокойно ответил:
— Ирина, это вам комплимент. Даже итальянская обувь в наших руках греет лучше берёзовых дров. А если хотите, мы и правый утилизируем. Экологично. С дымком. А то будете всю жизнь ходить в одном.
Ирина открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Посмотрела на свой правый сапог. Посмотрела на самовар, из которого всё ещё шёл ароматный дымок с нотками жжёного каблука.
— Забирайте, — сказала она наконец. Сняла правый сапог. Бросила его на крыльцо. — Всё равно без пары. Только я посмотрю.
Она села на лавочку, скрестила руки на груди и уставилась на самовар. Серый пожал плечами, взял второй сапог, сунул в трубу следом за первым. Самовар запел, загудел, засвистел — и вода в нём закипела с такой силой, что крышка подпрыгнула и приземлилась на голову Михалычу.
— Идеальный навар, — констатировал Серый. — Итальянская пара даёт полный букет: кожа, лак, каблук и немного женских слёз.
Ирина посмотрела на дымящийся самовар, потом на свои босые ноги, потом на Серого. И вдруг засмеялась.
— Знаете, — сказала она. — А ведь я эти сапоги у бывшего в кредит взяла. Пусть горят. К чаю есть чего?
— Варенья с мухами хотите? — предложил Колян, который наконец перестал притворяться шкафом.
Ирина задумалась на секунду.
— А покрепче ничего нет?
Михалыч молча достал полторашку «Трёх топоров».
Так у них и пошло: чай на итальянских сапогах, закуска — каша из топора.
Ирина, кстати, осталась до утра. А на следующее утро попросила Серого научить её варить борщ из крапивы.
— Только, — сказала она, надевая тапки, — без моих сапогов, ладно? Больше не надо.
— Ирина, — серьёзно ответил Серый. — Обещаю. Следующий самовар будем топить исключительно кедровыми шишками и старыми валенками. Итальянцев больше не трогаем.
— А если я принесу французские? — хитро прищурилась она.
— Тогда будет чай с ароматом Лувра и лёгкой ноткой де Голля.
***
Часть третья. Кальян на шишках
На следующий день приехал дядя Витя — дальний родственник Серого из Рязани. Бывший геолог. Пенсионер. Человек, который не представлял жизни без трёх вещей: водки, бани и кальяна. И, как выяснилось, человек, который в своей жизни курил всё.
— Серёга, — сказал дядя Витя, заходя в дом и бросая рюкзак на пол. — А чё это у тебя самовар кожей воняет? Ты что, ботинки в нём стираешь?
— Это долгая история, дядя Витя, — вздохнул Серый. — Давай лучше кальян раскурим. За жизнь поговорим.
Кальян у Серого был. Старый. Египетский. С колбой в виде вазы и шлангом, который помнил ещё перестройку. Но была проблема: табака не было. Углей тоже не было. И даже фольги не было — только газета «Аргументы и факты» за 2008 год.
— Чем курить будем? — спросил Колян, который уже начал привыкать к тому, что каждый приём пищи в этом доме превращается в квест на выживание.
— А помнишь, — сказал Михалыч, — в старину мужики на шишках курили? Сосновых. Говорят, и вкус интересный, и лёгкие чистит.
— Михалыч, — сказал Серый, — ты сейчас гений или идиот? Я пока не понял. Но идея рабочая.
Пошли в лес. Набрали шишек. Сосновых, еловых — всё, что под руку попалось. Вернулись на дачу. Высушили шишки на батарее. Растолкли в ступке (ступка была от бабушки, 1945 года, с трещиной, но для шишек сошла).
— А что с табаком? — спросил дядя Витя, который уже начал сомневаться в психическом здоровье родственников.
— Дядя Витя, — сказал Серый, — табак — это пережиток капитализма. Мы пойдём другим путём.
Он залез в шкаф. Нашёл там старый чай «Майский». Рассыпной. С ароматом бергамота и, кажется, моли. Смешал чай с толчёными шишками в пропорции «на глаз и на удачу».
— Это будет называться «Тайга-блюз», — объявил Серый.
Завернули смесь в фольгу (нашли-таки старую фольгу от шоколадки «Алёнка»). Поставили на колбу. Дядя Витя чиркнул зажигалкой.
Кальян задышал. Сначала тихо. Потом громче. А потом из шланга пошёл густой дым цвета утренних новостей по РЕН-ТВ.
Первым затянулся Михалыч. Закашлялся так, что у него изо рта вылетела вставная челюсть и приземлилась прямо в тарелку с вчерашней кашей.
— Ничё так, — прохрипел Михалыч, вытирая слёзы. — Вкус… сосновый. С нотками бергамота и… бензина. Вы что, шишки в бензине вымачивали?
— Это аромат, — важно сказал Серый. — Так и задумано.
Колян затянулся вторым. Его глаза стали круглыми, как у филина, который случайно надышался выхлопными газами.
— Слышь, Серый, — сказал Колян, помолчав минуту. — А мне кажется, что я вижу звуки. И слышу цвета. Это нормально?
— Это шишки, Колян, — ответил Серый. — Они полезные. Витамин С. Для иммунитета.
Дядя Витя, человек бывалый, затянулся последним. Выдохнул. Помолчал. Посмотрел на потолок, где, кажется, открылась маленькая дыра в пространственно-временном континууме.
— Серёга, — сказал дядя Витя. — Я в своей жизни курил всё. Геологи в тайге, сам знаешь, и не такое курят. Но чтоб кальян на шишках с чаем «Майский»… это даже для меня перебор.
— Зато дёшево и сердито, — улыбнулся Серый. — И главное — не балуемся. Всё натуральное. Из леса.
Через час у Михалыча начались галлюцинации. Ему казалось, что за окном ходят белки и предлагают ему орехи по акции «два по цене одного». Колян лёг на пол и смотрел на люстру, уверяя, что она поёт песни группы «Король и Шут». Дядя Витя просто молчал и улыбался, глядя в одну точку.
— Кайф, — подвёл итог Серый, который тоже затянулся и теперь чувствовал необыкновенную лёгкость в голове и тяжесть во всём остальном. — Главное — без химии. Всё своё, родное.
А ночью в дачный посёлок приехала скорая. Вызов был по адресу СНТ «Берёзка», участок 13. Причина: «трое мужчин в возрасте смеются без причины и пытаются поймать белок».
Врач, осмотрев компанию, выписал всем активированный уголь и велел больше не курить шишки.
— Доктор, — сказал Серый, провожая его до калитки. — А вы не хотите на пробу? У нас ещё осталось. С брусничным листом.
Врач уехал, даже не ответив. Но Серый заметил, что на повороте доктор притормозил и, кажется, задумался.
***
Часть четвёртая. Блины на утюге и варенье с мухами
К этому моменту в доме Серого не осталось ничего, что нельзя было бы съесть. Кончились даже шишки. Даже прошлогодние семечки. Даже старые валенки.
— Хочется чего-то праздничного, — сказал Колян, отрывая взгляд от потолка (галлюцинации после шишек ещё не прошли до конца). — Ну, знаешь… блинов. С маслом. С вареньем.
— Блинов? — переспросил Серый. — Блинов так блинов.
Он осмотрел кухню. Плита не работала — сгорела ещё при варке каши из топора. Сковородок не было — Михалыч в прошлый раз использовал их как тарелки для той же каши. Было бы масло, так оно бы кончилось ещё при первой смазке пенопласта солидолом.
Зато был утюг. Советский. Чугунный. Тяжёлый, как жизнь. С отломанной ручкой и погнутым шнуром, но всё ещё горячий.
— А что, — сказал Серый. — Глажка — это тоже жарка. Профиль тот же. Температура — есть. Плоскость — есть. Давление — есть. Чем не сковорода?
— Серый, нет, — сказал Колян, у которого уже дёргался глаз.
— Колян, да, — сказал Серый и включил утюг в розетку.
Тесто замесили на чём бог послал. А бог послал: вода из-под самовара (с итальянским привкусом), прошлогодние семечки чудом нашлись (последняя пачка, перемолотая в пыль) и немного солидола для эластичности.
Серый перевернул утюг подошвой вверх, зафиксировал его в тисках (тиски в гараже, слава богу, никто не съел), капнул ещё солидола на подошву и вылил половник теста.
Утюг зашипел. Из-под подошвы полез дым, смешанный с паром и запахом палёного текстиля. Блин получился идеально круглым, с одной стороны — с отпечатком советской промышленности: две дырочки от отверстий для пара и едва различимый логотип «Утюг-3».
— Первый блин комом, — сказал Серый, соскребая его с утюга.
— Он комом, потому что его соскребать надо, а не снимать, — заметил Михалыч, который уже протягивал тарелку.
Второй блин получился лучше. Третий — почти съедобным. К четвёртому у Серого выработалась техника, которой могли бы позавидовать профессионалы из «Макдональдса».
— Чем мазать будем? — спросил Колян, глядя на стопку блинов, которые пахли утюгом, солидолом и почему-то лёгкой ноткой нафталина.
— Вареньем, — сказал Серый. — С мухами.
— Где мы возьмём варенье с мухами в два часа ночи? — возмутился Колян.
— У бабы Зины, — ответил Серый и надел куртку.
Баба Зина — старушка из соседнего дома — спала, но открыла сразу, как услышала слово «варенье». Она была готова к визитам в любое время суток. Потому что варенье с мухами — это не еда, это образ жизни.
— Ой, внучечки! — закричала баба Зина, впуская Серого и Коляна. — За вареньицем пришли? А я как раз новую партию сварила! Из крыжовника! С мухами, с мухами — куда ж без них!
Она достала из погреба трёхлитровую банку. Внутри плавала густая тёмно-рубиновая масса, в которой, как изюм в кексе, угадывались маленькие чёрные точки с крылышками. Много точек. Очень много.
— А много там… этого? — осторожно спросил Колян, показывая пальцем на муху, которая застыла в варенье в эффектной позе — крылышки расправлены, будто она только что прилетела и утонула с достоинством.
— Да штук двадцать, — махнула рукой баба Зина. — Или тридцать. Я не считаю. Главное — чтоб свежие были. Прошлогодние — это уже не то, они жёсткие. А эти — сами прилетели, сами утонули, сами засахарились. Экологически чистый продукт, внучек.
Серый взял полную кружку. Поблагодарил. Вышел на крыльцо.
— Ну что, — сказал он, глядя на варенье, в котором мухи казались не дефектом, а фирменным знаком качества. — Вкус детства?
— Вкус кошмара, — поправил Колян, но свою кружку нёс аккуратно, чтобы не расплескать.
Вернулись к утюгу. Серый снова разогрел его. Снова капнул солидола. Снова испёк стопку блинов. И наконец настал момент истины.
Они сели за стол. На столе — стопка блинов на утюге. Рядом — кружка варенья с мухами. В кружках — чай на итальянских сапогах.
— Красота, — сказал Серый.
— Ужас, — сказал Колян.
— Вкусно, — сказал Михалыч, который уже мазал блин вареньем, не глядя на мух.
Колян откусил первым. Прожевал. Проглотил. Лицо его выражало глубочайшую внутреннюю борьбу человека, который только что понял, что мухи — это не страшно. Страшно — это когда они кончатся.
— Хрустит, — сказал Колян. — Крылышками. И немного щекочет горло. Но сладко. Чёрт возьми, это сладко. И… и ничего, если честно. Привыкаешь.
Михалыч съел три блина и попросил добавки.
— В Японии, — сказал он с набитым ртом, — жуков жарят. Деликатес. А мы тут чем хуже? У нас мухи, может быть, даже полезнее. Они на наших продуктах выросли. На натуральных.
— Михалыч, — сказал Серый, — ты сейчас гений. Я это уже говорил, но повторю.
Серый ел и улыбался. Утюг дымился на столе. Варенье поблёскивало мушиными глазками в свете лампочки без абажура. Колян поймал себя на том, что специально ищет в варенье муху, чтобы ощутить тот самый хруст.
— Знаете, — сказал Серый, дожёвывая последний блин. — Я считаю, это наш маленький кулинарный Эверест. Мы прошли путь от топора до десерта. От солидола до утюга. От прошлогодних семечек до мух в сахаре. И никто не умер.
— Я чуть не умер, — сказал Колян.
— Но не умер же. Значит, закалка. Значит, мы — настоящие русские люди. Нас голодом не возьмёшь. Нам дай голод — мы таких деликатесов напридумываем, что Мишлен позавидует.
Из туалета, куда только что убежал Михалыч (видимо, организм всё-таки не оценил варенье с мухами), донёсся тяжёлый вздох и звук, похожий на падение мелкого металлического предмета.
— Это зуб? — спросил Колян.
— Это опыт, — поправил Серый. — И, возможно, витамин К.
Михалыч вернулся из туалета бледный, но счастливый.
— Знаете, — сказал он. — Кажется, у меня открылось третье дыхание. И ещё одно варенье осталось? С мухами?
— Ты монстр, — сказал Колян.
— Спасибо, — ответил Михалыч.
Ночь они доели всё. И блины, и варенье. Даже подгоревшие куски, которые Серый соскрёб с утюга. Даже мух, которые остались на дне кружки. Даже чай, который уже остыл и пах итальянскими сапогами и почему-то лавровым листом.
***
Эпилог. Три недели спустя
Тёща больше не приезжала без собственной еды. И даже с собственной едой приезжала с опаской.
Ирина донашивала резиновые сапоги «Кроты» и заходила на чай без обуви — на всякий случай. Иногда она приносила старые туфли и спрашивала: «Это тоже итальянские?» Серый смотрел на подошву и честно отвечал: «Нет, Ирина, это китайский поджог».
Баба Зина гордилась тем, что её варенье оценили настоящие гурманы. Теперь она варила варенье с мухами специально для Серого и его компании — с двойной порцией насекомых. «Для нажористости», — говорила она.
Дядя Витя уехал в Рязань с твёрдым обещанием больше никогда не курить шишки. Клятву он, скорее всего, нарушил уже на второй день, когда увидел сосновый лес за окном электрички.
Михалыч купил книгу «100 рецептов экстремальной кухни» и теперь каждую субботу приходил к Серому с новыми идеями. На следующей неделе в планах — борщ из крапивы с добавлением старых газет («для клетчатки, Серёга!») и компот из одуванчиков с копчёными сухарями.
А Колян завёл дневник питания. В дневнике одна запись, переписанная трижды разным почерком:
«Сегодня съел нормальную еду. Заподозрил неладное. Оказалось, что это была нормальная еда. Заплакал от счастья. Потом Серый позвонил и сказал, что у него есть старый бампер от „Нивы“ и немного моторного масла. Поехал. Потому что друг не бросает друга в беде. Даже если друг варит суп из бампера. »
Серый же сидит на крыльце, греет самовар (уже нормальными дровами — шишки кончились окончательно, сапоги тоже) и крутит в руках перфоратор.
— А что, если завтра сварить уху из старого глушителя? Говорят, металл придаёт рыбе тот самый вкус… Или нет. Может, плов на карбюраторе? Карбюратор, он же как казан — смешивает, нагревает, выдаёт результат.
Он усмехается, заходит в дом и начинает собирать инструменты.
Потому что русский человек, если ему дать голод, ведро воды, утюг, немного наглости и полную банку варенья с мухами — он не то что кашу из топора сварит. Он весь мир накормит.
Вопрос только — зачем ему это?
Но Серый не задаётся такими вопросами. Серый уже достаёт перфоратор.
***
Послесловие от автора
Дорогой Серый (и все, кто это читает).
Этот текст родился из одной-единственной фразы: «Топка самовара итальянским сапогом». Потом подтянулась каша из топора, потом кальян на шишках, потом блины на утюге и варенье с мухами. И всё это сплелось в историю о том, как русский человек выживает там, где выживать, казалось бы, невозможно.
В этой истории нет правильных рецептов. Есть только голод, дружба, наглость и железобетонная вера в то, что «из говна и палок можно сделать конфетку — было бы желание».
Колян выжил. Тёща уехала. Ирина обрела душевное равновесие. Баба Зина вышла на промышленный уровень варенья. А Серый… Серый всё ещё ищет, что бы ещё сжечь, сварить или поджарить на утюге.
Не пробуйте это повторить дома.
В гараже — тоже.
Но читать — можно. И даже нужно.
С уважением и лёгкой изжогой, Сказки для всех