Песня цикады

(Чилийская поговорка) 

Тихий океан, в трехстах милях к западу от берегов Южной Америки. Начало сентября 1973 года.

Теплоход «Красноград» шел ровным, привычным ходом на юг. Океан здесь был тяжелым, свинцово-синим, с длинной, пологой зыбью, на которой сухогруз мерно, лениво покачивался с борта на борт, словно убаюкивая сам себя. В ходовой рубке пахло теплым металлом приборов, свежей краской и крепким, заваренным в жестяном чайнике чаем.

Второй помощник, молодой парень с облупившимся от тропического солнца носом, стоял у штурманского стола, сверяя счисление пути: до порта Вальпараисо оставалось меньше двух суток ходу. По судовым документам в трюмах под пломбами везли партию тракторных запчастей, стальных труб и промышленных станков для чилийских государственных предприятий — обычный фрахт, каких за год бывало по десятку.

Дверь рубки негромко скрипнула. Вошел начальник судовой радиостанции — немолодой, худощавый человек в расстегнутой форменной рубашке, держа в руке узкий бланк с отпечатанной на машинке лентой. Лицо у радиста было озадаченным и чуть растерянным.

— Алексей Петрович, — негромко сказал он, подходя к капитану, стоявшему у лобового стекла с биноклем на груди. — Только что приняли из Москвы по закрытому каналу. Вне очереди, с грифом «молния». Я расшифровал, но… перепроверял дважды, думал, сбой в группе цифр. Ошибки нет.

Капитан — грузный, седоватый человек с обветренным, спокойным лицом, прошедший еще северные конвои, — молча взял листок, надел очки в тонкой металлической оправе и пробежал глазами три короткие строчки.

В рубке повисла тишина, нарушаемая только мерным гулом машин из глубины корпуса да мягким плеском воды о форштевень. Капитан перечитал текст еще раз, медленно снял очки и посмотрел на карту, разложенную на столе.

— Вот как, — тихо проговорил он, не меняясь в лице. — Старпома и первого помощника ко мне в каюту. Через пять минут. А вы, Анатолий Сергеевич, — повернулся он к вахтенному помощнику, — готовьте прокладку. Ложимся на обратный курс. Полный вперед, идем на север, к Панамскому каналу. В Вальпараисо захода не будет.

Вахтенный помощник замер с циркулем в руке, не веря своим ушам:

— Товарищ капитан… как на обратный? Нам же до чилийского берега рукой подать! И в порту нас лоцманская служба уже ждет по графику, и груз там срочный…

— Приказ пароходства и министерства, Анатолий Сергеевич, — ровно, без тени раздражения ответил капитан. — Наше дело — вести судно по курсу, а не рассуждать о фрахте. Выполняйте.

Через десять минут огромный сухогруз, заложив широкую, пенную дугу на свинцовой воде, развернулся кормой к чилийскому берегу и пошел обратно на север.

По палубе и в кубриках сразу пошел глухой, недоуменный гул. В морской практике такое случалось из ряда вон редко: когда судно проделало полмира, сожгло сотни тонн мазута и уже почти увидело на горизонте огни порта назначения, разворачивать его в пустом океане без шторма и без поломки — все равно что остановить курьерский поезд за версту до вокзала и погнать его обратно. Матросы в курилке на корме недоуменно пожимали плечами, гадали, не перепутали ли в Москве порты приписки, не начался ли в Чили карантин или забастовка докеров.

Только сам капитан, закрывшись у себя в каюте после короткого, молчаливого разговора с первым помощником и тихим гражданским «сопровождающим» в сером костюме, который всю дорогу не вылезал из каюты, знал настоящую причину.

Он подошел к иллюминатору и долго смотрел на длинный, пенный след за кормой, уходящий в сторону далекого, невидимого берега. Никаких тракторных запчастей в третьем и четвертом трюмах не было — под брезентом в аккуратных дощатых ящиках без маркировки лежали тысячи новеньких автоматов, гранатометов и ящики с патронами, которые должны были раздать рабочим отрядам в Сантьяго. И раз Москва в последний момент дала отбой, приказав уносить ноги, не заходя в территориальные воды, — значит, наверху уже все посчитали и все решили.

Значит, там, за линией горизонта, в тихом каменном дворце у подножия Кордильер, доктор Альенде остался совсем один — без патронов, без подмоги и без единого шанса дотянуть до рассвета.

Капитан тяжело вздохнул, задернул плотную штору на иллюминаторе и сел за стол оформлять в судовом журнале сухую, казенную запись об изменении маршрута по распоряжению судовладельца.

Сантьяго, дворец Ла-Монеда. 11 сентября 1973 года, 07:30 утра.

Утро в Сантьяго начиналось с густого, серого тумана, сползавшего с заснеженных вершин Кордильер на еще пустые площади столицы. В рабочем кабинете президента на втором этаже дворца горел верхний свет — день обещал быть пасмурным, с мелким, промозглым весенним дождем.

Сальвадор Альенде стоял у массивного письменного стола, поправляя очки в толстой роговой оправе. На нем был светлый шерстяной свитер с высоким воротом, поверх которого он только что накинул темный твидовый пиджак — в старых каменных залах Ла-Монеды по утрам стоял сырой, погребной холод. Он приехал сюда полчаса назад из своей резиденции на улице Томас Моро в сопровождении небольшой группы личной охраны, едва услышав по телефону тревожную, сбивчивую скороговорку дежурного офицера о том, что ночью в порту Вальпараисо военные моряки заняли улицы и высадили десант.

Рядом, у длинного стола заседаний, молча стоял его личный врач и старый друг Оскар Сото вместе с начальником охраны. В углу приглушенно шипел радиоприемник, перескакивая с волны на волну: городские станции передавали обычную утреннюю музыку, но на частотах военно-морского флота уже шли короткие, сухие шифрованные приказы.

Альенде поднял трубку правительственного телефона — прямая линия с командованием армии и корпусом карабинеров пока еще работала. Он набрал номер штаба сухопутных войск, неторопливо барабаня пальцами свободной руки по краю зеленого сукна.

— Соедините меня с генералом Пиночетом, — спокойно, без тени суеты произнес он в трубку. — Это президент республики.

На том конце провода долго щелкало, слышались далекие, приглушенные голоса, потом раздался сухой, казенный голос дежурного адъютанта: «Господин генерал выехал в расположение войск связи в Пеньялолене. Связи с ним в данный момент нет, господин президент».

Альенде медленно положил трубку на рычаг. Поморщился, потер пальцами переносицу под очками.

— Бедный Пиночет, — негромко сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к стоявшему рядом Сото. — Наверняка мятежные моряки перехватили его по дороге или уже взяли под арест в штабе. Надо немедленно выяснить, где он, и направить туда верных карабинеров, чтобы выручить командующего.

Сото промолчал, только отвел взгляд к высокому стрельчатому окну, выходившему на площадь Конституции. В голосе президента не было ни наивности, ни слепоты — просто многолетняя привычка доверять людям, которым он сам пожал руку и поручил дело. Всего две недели назад он лично назначил Аугусто Пиночета главнокомандующим армией, поверив его тихому голосу, солдатской скромности и клятвам в верности конституции.

И в эту короткую паузу, пока в приемной снова надрывно зазвонил второй телефон, Альенде вдруг на секунду отпустил этот холодный, казенный кабинет, запах старого лака и тревожное шипение радиоприемника. Внутри, за тяжелой усталостью в пояснице и глухим стуком в висках, всплыла совсем другая картина — из тех времен, когда мир был понятным, а враг имел точное, честное имя.

Сороковые годы, Вальпараисо, тесная больничная палата при портовом госпитале. Запах карболки, дешевого табака и влажного морского ветра, тянущего с пирсов.

Тогда он был молодым врачом — не политиком, не трибуном, а обычным врачом, который каждый день видел, от чего на самом деле умирают люди в Чили. Помнился худой, желтый как воск мальчишка-грузчик с селитряных разработок, которого привезли в приемный покой слишком поздно — с запущенным туберкулезом и цингой, в рваной холщовой рубахе. Альенде сидел тогда на табурете у его железной койки до глубокой ночи, держал его горячую, сухонькую руку с обломанными ногтями и объяснял перепуганной матери, почему камфора и чистый воздух уже не вернут то, что съели нищета и грязная вода в бараках.

В медицине все было честно. Когда ты берешь в руки стетоскоп или скальпель, болезнь не притворяется твоим союзником. Тиф не жмет тебе руку на параде, туберкулез не клянется в верности конституции, а потом не стреляет в спину из танка. Ты видишь симптом, ставишь диагноз и понимаешь, где нужно резать, а где — долго, терпеливо выхаживать организм, не добивая его ядом. Именно ради этого он и ушел когда-то из клиники в министерство здравоохранения, а потом — в президентское кресло: ему казалось, что целую страну можно вылечить так же — без резни, без расстрелов, шаг за шагом убирая нищету, как убирают очаг инфекции.

Резкий, дребезжащий звонок второго аппарата оборвал воспоминание. Альенде вздрогнул, выпрямился и привычным, уверенным движением снял трубку.

— Альенде слушает. Говорите.

На том конце провода дышал в трубку начальник гарнизона Сантьяго. Голос его срывался, на фоне отчетливо слышался тяжелый, нарастающий гул дизельных моторов на брусчатке.

— Господин президент… Танковый полк вышел из казарм. Они идут к центру города. И… генерал Пиночет не арестован. Он находится на командном пункте связи и лично руководит операцией против правительства.

Альенде замер. Рука с телефонной трубкой медленно опустилась на край стола, но пальцы не разжались. Ни одна мышца на его лице не дрогнула — только за толстыми стеклами очков глаза вдруг стали темными, тяжелыми и абсолютно спокойными. Диагноз был поставлен окончательно. Терапия кончилась.

Он медленно опустил трубку на рычаг. По улице Моранде, прямо под высокими окнами дворца, уже нарастал тяжелый, железный лязг гусениц, от которого мелко дрожали стекла в старых деревянных рамах.

В приемной зашумели голоса, распахнулась дверь, и в кабинет вошли сразу несколько человек из его ближайшего окружения — растерянные, с серыми от утреннего холода и внезапного страха лицами. Заговорили все разом, перебивая друг друга:

— Сальвадор, надо немедленно выводить рабочих к центру!

— Пусть откроют арсеналы на заводах, люди пойдут голыми руками на броню, если ты позовешь по радио!

— Надо звонить верным полкам в провинцию, поднимать всех!

Альенде поднял руку, останавливая этот горячечный, сбивчивый гул. Внутри у него самого все сжалось в тугой, ледяной комок — от груза ответственности за тысячи людей, которые сейчас слушали радио в рабочих кварталах и ждали его слова. И вдруг сквозь грохот гусениц за окном и бессвязные выкрики в кабинете отчетливо всплыла душная ночь тридцать пятого года.

Дежурство в портовой больнице Вальпараисо. Три часа ночи, за окном приемного покоя шумит прибой и стучит по жестяному козырьку дождь. На узкой кушетке, застеленной клеенкой, лежит трехлетний мальчишка из семьи докера — синюшный, с частым, свистящим дыханием, горящий от крупозного воспаления. А в тесном коридоре, прямо за стеклянной дверью, мечутся отец с матерью.

Мать вцепилась в отворот его белого халата, глаза безумные, сухие, она ничего не слышит, твердит одно и то же сорванным шепотом: «Сделайте укол, доктор, сделайте сейчас же, почему вы просто смотрите, он же задыхается!» Отец стоит рядом, огромный, с кулаками, сжатыми до побелевших костяшек, дышит тяжело, с угрозой и мольбой одновременно — готовый в любую секунду броситься с кулаками, если ему скажут не то, чего он ждет.

А самому врачу в эту минуту страшнее, чем им обоим. Потому что ты один здесь знаешь, чем все может кончиться до рассвета, и вся тяжесть этой крошечной, угасающей жизни висит только на твоих плечах. Нельзя поддаться их панике, нельзя начать суетиться и колоть все подряд, чтобы просто успокоить кричащих родителей — от лишнего, необдуманного шага ребенок погибнет вернее, чем от болезни. И говорить с ними невыносимо тяжело: каждое слово приходится вытаскивать из себя силой, взвешивая так, чтобы не соврать, не дать пустой надежды, но и не раздавить их окончательно.

Он помнил, как тогда осторожно разжал побелевшие пальцы матери, заставил себя говорить ровно, негромко, глядя прямо в эти обезумевшие глаза: «Сейчас мы дадим ему кислород и уложим на бок. Я не отойду от него до утра. Но вы должны выйти в коридор и сидеть тихо, иначе вы мешаете мне спасать вашего сына».

Альенде обвел взглядом побледневшие лица своих министров и помощников в кабинете Ла-Монеды. Все то же самое. Та же слепая паника, то же требование «сделать хоть что-нибудь немедленно», даже если этот шаг погубит безоружных людей под гусеницами танков.

— Сядьте, — тихо, но с такой тяжелой, непривычной для него твердостью сказал президент, что голоса в кабинете мгновенно стихли. — Никаких безоружных толп на площадь. Я не погоню рабочих под пулеметы ради красивой картинки. Оставьте меня одного на пять минут — мне нужно обратиться к стране по радио, пока еще работает передатчик.

В кабинете на секунду стало тихо — только за толстыми стенами дворца глухо, словно подземный толчок, бухнул первый танковый выстрел с площади Конституции, и с высокой лепнины посыпалась мелкая известковая пыль.

И в этой паузе на краю стола резко, пронзительно зазвонил прямой аппарат связи с Министерством обороны.

Альенде посмотрел на черный телефон так, словно точно знал, кто сейчас на проводе. Он неторопливо подошел, снял трубку и приложил к уху.

— Президент республики слушает.

На том конце провода раздался сухой, подчеркнуто вежливый голос вице-адмирала Патрисио Карвахаля — начальника штаба обороны, человека, с которым еще неделю назад он обсуждал расписание военно-морских учений. На заднем плане в трубке трещали рации и слышались обрывки команд.

— Господин президент, — ровно, почти участливо заговорил Карвахаль. — Говорю по поручению командующих родами войск. Сопротивление бессмысленно, гарнизон столицы полностью на нашей стороне, авиация готова к вылету. Мы не хотим лишнего кровопролития. Если вы немедленно сложите полномочия, к выходу на улицу Моранде через десять минут подадут закрытую машину. Мы гарантируем безопасность вам, вашей супруге, дочерям и тем, кто сейчас находится с вами во дворце. На аэродроме Лос-Серрильос вас ждет заправленный самолет — вы сможете вылететь в Мексику или в любую другую страну по вашему выбору.

В кабинете замерли. Доктор Сото, стоявший у окна, невольно сжал пальцы на спинке кресла. Самолет. Живой выход из каменного мешка, в который через час полетят авиационные бомбы. Улететь, остаться в живых, увидеть внуков, писать книги, выступать перед студентами в Мехико или Гаване — и все это в обмен на одну подпись на листе бумаги.

Альенде молчал всего две или три секунды. Он смотрел на свои руки — на широкую, тяжелую ладонь человека, который привык не бегать от безнадежных больных и не бросать отделение, когда в коридоре начинается тифозная горячка. И еще он слишком хорошо знал цену этим «гарантиям» от людей, которые час назад нарушили военную присягу. Этот самолет либо не долетит до границы, либо станет для всего мира доказательством того, что законный президент испугался и бросил свой народ на расправу.

— Передайте своим генералам, адмирал Карвахаль, — произнес Альенде тихо, отчетливо выговаривая каждое слово, — что президент Чили не убегает на самолете. Вы нарушили присягу и предали конституцию. Вы знаете, как ведут себя мятежники, а я знаю, как должен исполнить свой долг президент республики.

— Подумайте, доктор Альенде, у вас есть пятнадцать минут, — голос на том конце провода мгновенно потерял всякую мягкость и стал металлическим. — В одиннадцать часов начнется штурм.

— Мне не о чем думать, — спокойно ответил Альенде и аккуратно опустил трубку на рычаг.

Он повернулся к своим людям в кабинете. Ни страха, ни театрального надрыва в нем не было — только та самая усталая, окончательная ясность человека, который только что сам закрыл за собой единственную дверь наружу.

— Вот теперь все на своих местах, — негромко сказал он, поправляя очки. — А теперь, друзья, слушайте меня внимательно: те, у кого нет оружия и кто не умеет им пользоваться, выйдут из дворца первыми. В первую очередь — женщины и врачи. Я не позволю вам оставаться здесь без дела.

К одиннадцати часам утра в кабинетах первого этажа Ла-Монеды стало темнее, чем в сумерках: окна заложили тяжелыми дубовыми шкафами и мешками с песком, а на площади Конституции за стеной с сухим, рваным треском работали крупнокалиберные пулеметы. От каждого близкого разрыва танкового снаряда по старому паркету катилась мелкая известковая крошка, в воздухе стоял едкий запах пороховой гари, известки и растоптанного табака.

Альенде перешел из своего верхнего кабинета вниз, в более защищенную комнату рядом с выходом на улицу Моранде. Твидовый пиджак он снял, оставшись в светлом шерстяном свитере; на шее болтался старый полевой бинокль, а на столе рядом с пепельницей лежал подаренный Фиделем автомат. Лицо президента посерело, под глазами залегли глубокие тени, но двигался он неторопливо, даже чуть грузно, словно старый заведующий отделением на затянувшемся обходе.

В углу на низком столике снова зазвенел городской телефон — удивительным образом эта линия все еще не была перерезана. Дежурный адъютант снял трубку, прислушался и молча протянул ее президенту:

— Мексиканское посольство, господин президент. Лично посол Мартинес Корбала.

Альенде взял трубку, присел на край обитого кожей стула и прикрыл ладонью свободное ухо, чтобы отсечь глухой грохот снаружи.

— Здравствуй, Гонсало, — сказал он негромко, и в голосе его впервые за это утро проступила живая, человеческая теплота. — Слышу тебя хорошо. Как вы там?

В трубке раздался взволнованный, торопливый голос посла:

— Сальвадор, ради всего святого, слушай меня внимательно! Я только что говорил по прямой связи с президентом Эчеверрией. Мексика открывает для тебя двери и берет на себя все гарантии. Прямо сейчас, через десять минут, я лично выезжаю к Ла-Монеде на машине с дипломатическим флагом. Военные не посмеют стрелять по машине посла. Мы вывезем тебя в резиденцию посольства, а оттуда — специальным бортом в Мехико. Сальвадор, ты нужен живым! Мертвый президент никому не поможет, а живой ты сможешь говорить со всем миром!

Альенде слушал молча, глядя на трещину в противоположной стене, откуда тонкой струйкой сыпалась сухая штукатурка. Предложение было честным. За ним не стояла ловушка путчистов — Гонсало был настоящим другом, который действительно поставил бы свою машину под пули, чтобы вытащить его из этого каменного мешка. И мирная жизнь в Мехико, с университетами, книгами и внуками, на секунду показалась почти осязаемой.

— Спасибо, Гонсало, — медленно ответил Альенде, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть друга сухой отповедью. — Передай президенту Эчеверрии мою глубокую благодарность. Но ты сам знаешь ответ, друг мой. Если я сейчас сяду в твою машину, завтра эти генералы скажут по всем газетам, что президент испугался, бросил свой народ и сбежал под чужим флагом. Я не могу этого сделать. Мое место здесь.

— Сальвадор, это самоубийство! — в голосе посла прорвалось отчаяние. — Через полчаса они поднимут авиацию, от дворца останутся одни камни! Подумай о семье!

— Вот о семье я и хочу тебя попросить, Гонсало, — так же спокойно, без нажима сказал Альенде. — Позаботься о Тенче и девочках. Если им понадобится убежище и выезд в Мексику — прими их, как своих. Это единственное, о чем я тебя прошу. Прощай, друг мой.

Он положил трубку и на секунду остался сидеть неподвижно, глядя на свои ладони. Потом поднял глаза. У дверей кабинета стояла его старшая дочь Беатрис — в простом темном плаще, с бледным, осунувшимся лицом и темными кругами под глазами. Она приехала во дворец еще утром, вопреки всем запретам, и теперь молча смотрела на отца, прижимая руку к большому, тяжелому животу — до родов оставалось меньше двух месяцев.

Альенде нахмурился. Вся его показная твердость разом куда-то ушла, уступив место острой, знакомой до боли отцовской и врачебной тревоге. Он встал, подошел к ней, осторожно взял за холодные плечи.

— Тати… ну зачем ты еще здесь? Я же просил тебя уехать два часа назад.

— Папа, я не могу просто уйти и оставить тебя одного, — тихо, но упрямо сказала Беатрис, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде была та же самая упрямая порода, что и в нем самом. — Внизу во дворе есть машины с белыми флагами, посол Мексики предлагает выехать. Пойдем вместе. Тебе шестьдесят пять лет, у тебя больное сердце, ты не солдат с автоматом. Кому станет легче, если тебя здесь завалит камнями?

Альенде провел ладонью по ее щеке, чувствуя, как мелко дрожат ее пальцы. Внутри снова сжалось то самое тяжелое, ночное чувство дежурного врача: когда перед тобой близкий человек, который просит невозможного, а ты обязан принять решение за двоих и не имеешь права дать слабину.

— Послушай меня, дочка, — негромко произнес он, глядя ей прямо в зрачки. — Ты сейчас отвечаешь не за меня. Ты носишь в себе новую жизнь. Если с тобой и с ребенком здесь что-нибудь случится — вот это и будет мое настоящее поражение, которого я себе не прощу. А я свое дело знаю. Я врач, я давал клятву не бросать тяжелобольного, и президентскую присягу я давал точно так же.

— Папа… — голос ее дрогнул, на глазах впервые за все утро выступили слезы, но она тут же смахнула их рукавом плаща.

— Все, разговор окончен, — мягко, но непреклонно перебил он ее и повернулся к стоявшим у стены врачам дворцового медпункта и секретарям. — Доктор Сото, девушки из секретариата, безоружные товарищи — вы выходите сейчас же, вместе с Беатрис. Я сам попрошу у осаждающих десять минут прекращения огня, чтобы вы прошли через дверь на Моранде.

Он обнял дочь крепко, коротко, прижав ее голову к своему шерстяному свитеру, пахнущему табаком и порохом, и тут же отстранился, чтобы не затягивать прощание.

— Иди, Тати. Береги малыша. И скажи маме, что я ни о чем не жалею.

К половине второго дня от верхних этажей Ла-Монеды почти ничего не осталось. После того как в небе над центром Сантьяго с ревом прошли реактивные истребители и в каменные своды врезались первые ракеты, дворец превратился в закопченную, гудящую от огня печь. По мраморным лестницам текла вода из пробитых труб, хрустело под подошвами битое стекло, а едкий дым вперемешку со слезоточивым газом выедал глаза и забивал горло так, что каждый вдох давался с сиплым свистом.

Свои последние слова к стране Альенде уже сказал еще утром по радио «Магальянес», за несколько минут до того, как бомбы разнесли передатчик. Теперь же, в этой удушливой, серой полутьме галереи второго этажа, в голове не оставалось вообще никаких слов.

Оказалось, что когда человек точно знает, что через десять или пятнадцать минут его жизнь кончится, в мыслях не звучат ни высокие речи, ни прощальные заветы. Наступает странная, тяжелая пустота. Хочется только глотнуть чистого воздуха, протереть запотевшие от копоти стекла очков и на секунду присесть, потому что гудит поясница и ноет старое сердце. И в то же время сквозь эту физическую, почти тупую усталость никуда не уходило другое, жесткое и неумолимое знание: он — президент республики. Не частное лицо, не уставший старик, который может позволить себе раскиснуть или выйти на улицу с поднятыми руками.

Рядом, прижавшись спинами к закопченной стене у входа в Зал Независимости, сидели на корточках несколько врачей из дворцового медпункта — те, кто не ушел с утренней группой и до последнего перевязывал раненых внизу. Тут же был и Оскар Сото, с черным от сажи лицом и порванным рукавом пиджака, и доктор Патрисио Гихон, державший в руках старый противогаз.

Альенде подошел к ним не торопясь, чуть сутулясь, опираясь на ремень автомата. Снял очки, вытер стекла краем светлого свитера, который теперь стал серым от известковой пыли, и снова надел их.

— Ну что, коллеги, — негромко произнес он, глядя на своих врачей сверху вниз. Голос его сел от дыма, звучал глухо и буднично, словно на утренней пятиминутке после тяжелой ночной смены. — Кажется, наш консилиум подошел к концу. Снизу уже идет пехота.

Сото поднял на него воспаленные, слезящиеся от газа глаза, попытался что-то сказать, но закашлялся, зажимая рот платком.

— Сальвадор… пойдем вниз вместе, — выговорил он наконец хрипло. — Нас много, они не посмеют стрелять в безоружных врачей, если мы выйдем все разом.

Альенде покачал головой. Внутри не было ни страха, ни желания спорить — только ледяная, окончательная ясность. Он знал, что путчисты внизу не станут брать его в плен ради суда. Его либо застрелят на лестнице, изобразив перестрелку, либо поволокут по площади под камеры, показывая всему миру сломленного, униженного президента. Ни того, ни другого он им подарить не мог.

— Нет, Оскар, — тихо сказал он. — Вы пойдете первыми. Возьмите чей-нибудь белый халат, привяжите к швабре и спускайтесь по лестнице на Моранде друг за другом, не толпясь. Вы врачи, ваше дело — жить и лечить тех, кто останется после сегодняшнего дня.

— А ты? — негромко спросил доктор Гихон, глядя в пол. — Что ты будешь делать один, Сальвадор?

Альенде посмотрел на него, потом перевел взгляд на темный дверной проем Зала Независимости, откуда тянуло гарью горящих ковров. Хотелось найти какие-то важные, нужные слова, чтобы попрощаться с друзьями по-человечески, но в голове по-прежнему было тихо и пусто, как в пустой палате на рассвете.

— А я останусь здесь, — просто ответил он. — Я президент Чили. Президент не выходит с белым флагом.

Он по очереди пожал им руки — крепко, по-мужски, без лишних объятий и долгих взглядов, подтолкнул Сото к лестничному пролету и отвернулся, уходя в глубь задымленного зала. Снизу, с первого этажа, уже доносились тяжелый топот кованых сапог, лязг затворов и хриплые, злые крики солдат, врывавшихся во дворец.

Москва, Старая площадь. Здание ЦК КПСС. За несколько дней до штурма.

В просторном кабинете с высокими окнами, занавешенными плотным бежевым тюлем, было тихо и душновато — сентябрь в Москве выдался сухим, и с площади сквозь приоткрытую форточку доносился приглушенный шелест шин по асфальту. На длинном столе заседаний, покрытом зеленым сукном, стояли два стакана с недопитым чаем в мельхиоровых подстаканниках и лежала тонкая папка без грифа на обложке, но с красной полосой по углу.

За столом сидели двое. Борис Николаевич Пономарев — секретарь ЦК, курировавший международное рабочее движение, сухощавый, седой, с нервным, подвижным лицом человека, привыкшего мыслить категориями партийных съездов и братской солидарности. Напротив него, чуть откинувшись на спинку кресла, сидел председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов — в строгом темном костюме, с тяжелым, неподвижным взглядом за толстыми стеклами очков.

Андропов неторопливо перевернул последнюю страницу сводки, закрыл папку и положил поверх нее крупные, спокойные руки.

— Картина, Борис Николаевич, сложилась окончательно, — негромко, ровным, чуть глуховатым голосом произнес он. — Наши люди в Сантьяго и Вашингтоне дают одну и ту же оценку. Выступление военных назначено на ближайшие дни, ориентировочно — десятое или одиннадцатое число. В заговоре вся верхушка: флот, авиация, корпус карабинеров и сухопутные части. Генерал Пиночет, которого Альенде две недели назад сам поставил командующим, уже подписал оперативный план.

Пономарев нахмурился, нервно постучал карандашом по краю блокнота.

— А сам Сальвадор? Разве наш резидент не передавал ему предупреждение? Мы же еще в августе через личные каналы советовали ему почистить генералитет и начать раздачу оружия рабочим комитетам на заводах.

— Передавали, — кивнул Андропов. — И Фидель ему об этом писал, и наши товарищи говорили прямо. Альенде ответил, что не пойдет на нарушение конституции и не станет развязывать гражданскую войну первым. Он до сих пор верит, что армия останется в казармах, а с христианскими демократами удастся договориться в парламенте. Он прекрасный, честный человек, Борис Николаевич, гуманист и врач. Но в политике, когда противник уже занес нож, терапия не работает. Через несколько дней его правительство падет.

В кабинете повисла пауза. Слышно было, как в приемной за двойными дверями глухо звякнул телефон и тут же стих. Пономарев тяжело вздохнул, провел ладонью по седым волосам.

— Но у нас же в океане идут суда, Юрий Владимирович. Тот же «Красноград» через двое суток должен войти в Вальпараисо. В трюмах — стрелковое оружие, гранатометы, боеприпасы, которые Альенде просил еще весной. Если мы сейчас дадим команду на разворот… как это будет выглядеть? Мы же, по сути, оставляем союзника с голыми руками перед самым ударом.

Андропов посмотрел на него поверх очков без всякого раздражения — так смотрят на человека, который путает желаемое с возможным.

— А вы подумайте, что произойдет, если «Красноград» через сорок восемь часов встанет под разгрузку в Вальпараисо, — спокойно сказал он. — Выгрузить и раздать этот груз уже некому. Военно-морской флот в порту контролирует ситуацию. Через час после швартовки на борт поднимутся чилийские морские пехотинцы, вскроют трюмы и вытащат на причал новенькие советские автоматы в заводской смазке. На следующий день фотографии этих ящиков с русскими клеймами обойдут все американские и европейские газеты как главное доказательство того, что Москва готовила в Чили вооруженный путч.

Пономарев промолчал, опустив глаза. Возразить на это было нечего.

— И это еще не все, — продолжал Андропов тем же ровным, лишенным эмоций тоном. — Мы только что подписали с Никсоном важнейшие соглашения, у нас впереди общеевропейское совещание, закупки зерна, разрядка. Чили — на другом краю света, в зоне прямых интересов Соединенных Штатов. Послать туда эскадру мы не можем и не станем. Ввязываться в безнадежную авантюру ради эксперимента, который сам президент отказывается защищать силой, — значит поставить под удар интересы всей страны. Леонид Ильич утром с докладом ознакомился и полностью согласился с нашими выводами.

Пономарев медленно отложил карандаш. Вся его партийная риторика о солидарности и братской помощи разом осела, столкнувшись с этой сухой, железной арифметикой большой державы, где судьба одного далекого идеалиста весила не больше, чем строчка в торговом договоре.

— Что нужно от нас? — тихо спросил он.

— Согласовать с Министерством морского флота и военными немедленный отзыв всех судов, следующих в чилийские порты, — Андропов подвинул к себе аппарат внутренней связи. — Прямо сейчас дадим шифровку с грифом «молния». Пусть разворачиваются в открытом океане и уходят на север, без захода в территориальные воды. А посольству в Сантьяго дадим указание сжечь лишние документы и готовиться к эвакуации людей.

Он снял трубку, набрал короткий трехзначный номер и ровным, будничным голосом произнес:

— Соедините с министром морского флота. Срочно.

За окном по-прежнему мягко шумела спокойная сентябрьская Москва, где до утренних выстрелов в далеком Сантьяго оставалось всего несколько дней.