— Пиво, говоришь? — хмыкнул гном, с любовью поглаживая пузатую кружку. — Это, брат, дело серьёзное. Не какая-нибудь там водица с пеной, а вещь основательная, как хорошая подпорка в штольне.
Он приподнял кружку, прищурился и посмотрел сквозь янтарную толщу, и продолжил:
— А знаешь, в чём главная хитрость хорошего пива? В нём труд виден. Солод надо вырастить, ячмень обмолотить, прорастить да просушить — и всё вручную, с толком, не торопясь. Потом сусло варить, пену снимать, дать ему бродить ровно столько, сколько надо, ни минутой больше, ни секундой меньше. Это тебе не порошок кинуть в воду. Тут терпение нужно. А терпение, сам знаешь, у гномов в крови — мы ведь и руду не с наскока берём, а слой за слоем, аккуратно выбираем.
Гном сделал неспешный глоток, прикрыл глаза, будто прислушиваясь к ощущениям, как пиво прокатывается прохладной волной по языку в горло, и довольно крякнул:
— И вот ещё что: пиво — оно не для питья на бегу. Его надо употреблять обстоятельно, сидя за крепким столом, в хорошей компании, чтобы рядом ломоть хлеба лежал, кусок сыра, может, вяленое мясо — не для того, чтобы заесть, а чтобы вкус друг друга оттенял. Это как в кузнице: один удар ничего не значит, а серия точных, выверенных ударов — вот она и рождает клинок. Так и тут: глоток, пауза, ещё глоток — и ты уже чувствуешь, как тепло по жилам идёт, не резкое, не лихорадочное, а такое, рабочее, будто ты не просто посидел, а дело сделал.
Он постучал пальцем по кружке — не сердито, а так, словно проверял, крепко ли держится в ней сама идея правильной выпивки:
— А знаешь, что хуже всего? Когда пиво делают так, будто стыдятся его. Убирают хмель, убирают горечь, делают его «мягким», будто извиняются: простите, что мы тут вам напиток подали, не пугайтесь. А горечь — она ведь не враг, она как закалка для клинка: без неё металл слабый. Так и пиво: без характерной горчинки оно как кирка без стального наконечника — вроде и форма есть, а толку никакого.
Гном чуть наклонил кружку, полюбовался, как свет играет в глубине, и снова сделал глоток — уже не для пробы, а просто по-домашнему:
— И ещё вот что. Пиво — оно компанию любит. В одиночку его пить — всё равно что самому себе песню петь: вроде и слова знаешь, а радости мало. А вот когда за столом друзья, когда кто-то рассказывает, как в штольню новый ход пробивал, а кто-то ворчит, что пиво нынче не то, что в старые времена, — вот тогда оно и раскрывается. Пена ложится ровно, вкус становится глубже, и даже если день был тяжёлый, будто плечи сами расправляются.
Он поставил кружку на стол.
— Так что, если уж пить — то честно. Без спешки, без извинений, без попыток сделать его «попроще». Пусть будет с характером, пусть немного горчит, пусть греет изнутри, как настоящий очаг, а не как нарисованный костёр. И пусть рядом будут те, с кем можно помолчать, а можно и поспорить — лишь бы по-доброму, по-гномьи.
Гном улыбнулся уголком рта, тронул бороду, будто проверяя, не прилипла ли к ней капелька пены, и кивнул на бочонок, стоявший напротив.
— Ну, чего сидишь? Наливай. День был долгий, работа честная — самое время посидеть да дух перевести. Только помни: не ради того, чтобы забыть, а ради того, чтобы лучше почувствовать, как хорошо, что день этот позади и что завтра будет новый, и мы его тоже возьмём, как положено — крепко, надёжно, по-нашему.