Печальный призрак отшатнулся от встречного взгляда. Зеркальный занавес закружил, но не открылся, не раскололся, даже не запотел. За ним стынут свечи, стынут в неминуемом ожидании катастрофы. Катарсис строфы, открывающий иное со-существование. Обрывки мыслей, презревших условности, ускользают в неизвестность «я». Былые тени, сорвавшие завесу в иное измерение, где пыль и тлен. Это не зеркала, не трещины на них, не воображение, собирающее мозаику из осколков меланхолии, - просто хаос пустыни и миражей.
Сон - единственно возможное обиталище, призрачный миф о целостности двух человеческих душ. Блаженство, где никто из соглядатаев не заметит ничего запретного, ибо время остановилось и для них. Тысячи лет промелькнули, но возлюбленные находят друг друга, уловив синхроимпульс. Им известно о часе покоя, где не властна реальность. Головокружительные всполохи ведут по лабиринтам. Интуиция? И возвращаются неузнаваемыми тени. Их спасает движение, перемещение в зеркалах. Интуиция - знание, рассеянное во времени. Или наоборот? Время, сокрытое в пещерах памяти…
Высший суфлер скомкал рукопись, отшвырнул в угол. Шелест. Дуновение. Бумаги зашуршали, выпрямляясь. Алфея распрямилась струйкой дыма, пытаясь быть хмурой, спросила: «Что-то не так, Странник?»
- Я безудержно стремлюсь к тебе, спешу, падаю, бегу навстречу и просыпаюсь. Мне мешает ветер непременного быта. Я чувствую несовершенство внешней оболочки, сдерживающей возможности. В этом свете нет счастья, а лишь претенденты. Тоскливо, только смутная память в кошмарах бессонницы, где маски добродушно лживы. Я отдыхаю, лишь вырываясь в безграничность. Обыденность. Ее прикосновение обжигает. Ты и я - жестоко. Я помню.
- Мы неразделимы, Странник. Сегодня, наверно, семнадцатое, во всяком случае - здесь понедельник. Сумерки, берег оживает. Каменные лунки лабиринтов разрушенных дворцов, удивительный холод. Я понимаю: ты заблудился, проснувшись.
- Меня раздразнила пыль на зеркалах.
- Это с другой стороны… пыль, - она обошла стол, вытянувшийся вдоль одной из многих стен, просматривая рассыпанные листы.
- Зачем ты звал меня?
- Мне плохо без тебя.
- Я всегда рядом, - возразила она, удобно вытягиваясь на столе, устремив взор ввысь. Он склонился над ее лицом, излучающим не земной, но теплый свет. Ресницы не дрогнули, не приоткрыли тайны. «Где ты?» - спрашивали прикосновения, очерчивая изысканные линии. Пытливая ласка рук исполнилась любования. Нет, это не плоть, это выше. Красота столь совершенная духовна. Красота тела, красота чувств.
Любовь неотразима, она сильнее страданий. Города и миропорядки поглощаются веками, тысячелетия уходят в пыль. Остается она. Меланхоличный взгляд в бездну - интимное познание мечты о ней. Неторопливый жест очарователен. Она есть. Мир внешний - суета. Истинную реальность люди склонны искажать, превращая в забаву, - чисто земное, грубое, примитивное познание.
Он вздрогнул, поднимая упавшие покровы, озираясь на зеркала. Их слишком много и много пыли на них. Она свободна и вольна уйти. Он никогда не будет готов к прощанию. За окном стынут звезды, стынут свечи, перекликаясь за зеркалами. Он вернулся к столу, к манящей белизне листа. Еще один день прожит в ожидании катастрофы. Нет повода, но есть строчка, к ней примкнула другая, немного неуклюжая, он не звал их. Конфликта нет. На пыльной поверхности он вывел: Ты… Он что-то хотел сказать ей сегодня, но не помнил - что же… добавил: и Я! Поздно. Как приятно сказать себе: уже поздно, пора на покой и отказаться от притягивающего пера. Он замер, остановился, почувствовал.
Мечтательный взгляд теряется в бесконечности черного неба. Автор искал истоки, начало существования, но всякий раз приходит она - тайна закравшейся ошибки. Она невыносима! Он позволял себе предположить, что и его «странник» (впервые) появился на полях рукописи и продолжал жить в поисках себя. Она умела понять, но…
- Но порой этого бывает мало, - она вздохнула и потянулась внезапно исчезающей дымкой.
- Я снова задремал. Когда-нибудь я растаю в отражении зеркал, и это станет победой над разумом.
Он прижался лбом к видимой глади, созерцая мутное, местами в пятнах, по краям граненое стекло. Именно толщина граней отражает колеблющийся свет радужным спектром. В который раз он подходит к зеркалам в сумерках, протирая их рукавом? Своеволие бесполезно, ткань более прозрачна, чем манящая поверхность.
- Кто ты, приходящая внезапно? Иллюзия, реальность сновидений? Но я не закрываю глаз. Я раскручиваю колесо времен, если невыносимо пусто. Ты чувствуешь движение?
Он резко оглянулся, застав свое отражение напротив: высок, статен, светел.
- Ты мил, - Алфея поправила его, спадающие на плечи, волосы и, заслоняя собой все, рассмеялась. - Странник, ты становишься философом. Назовем это - память времен. Не гадай, просто: ты и я.
- Совершенно неуместная игра. Странно, маски необходимы людям, играющим роль, это игра в прятки. Кто они - эти гости?
- «Так не бывает», - скажут они, убеждая нас в том, что нас нет. Беспамятность - сокрушающий удар. Они найдут себя здесь и уйдут - рано или поздно. Будь добр с ними.
- А ты?
- Это тоже я. Неудачные наброски жизни на полях вселенной.
Он обходит непрошеных гостей, отвлекая от холодящих стекол, сквозь которые они, уткнувшись лицом и всхлипывая, желали вернуть мир, покинутый ими. Стенания затихали, пылевая завеса не пропускает свет печали.
- Высший суфлер это Бог?
Кто-то тронул его за край балахона, робко улыбнувшись. Юноша озирался в недоумении, выискивая сочувствие у других, рассеянно плутающих в непривычной обстановке. Их стало чуть больше, они спокойно проникали в зеркальный лабиринт.
- Суфлер, - впервые он растерялся. - Я автор, конечно, но я не знаю – зачем мне сей дар? Я лишь слуга - посредник. Вы можете уйти, если знаете куда, - он вспомнил предостережение и добавил: - Располагайтесь, дышите музыкой, наслаждайтесь игрой, выбирайте роли. Наверно, вам рано идти к Нему, располагайтесь, пища на столе.
Сквознячок забвения слегка покачивал кресла. Странник поднял перо, мучительно рассматривая острие, он уже не хотел вспоминать: где и когда это было. И звенящий голос: «Не закрывай глаз души, не забывай!» Ветерок, не ранящий, не опаляющий коснулся его. «Люди, а не годы, не серые будни, не века, но люди», - догадался он и вышел. Редкие путешественники отвечали на его поклоны. Уже ночь. На берегу моря оживают призраки, замкнув круг его заблуждений. Остывает раскаленный песок, засыпая сливающиеся тени двоих, возносящиеся в безграничность мерцающего космоса. «Что есть судьба и что есть глупость?» - спросил он себя и тихо рассмеялся над своим побегом.
Алфея заметила свечи, осмотрелась: какая долгая жизнь. Она покачивается в кресле, грустно улыбаясь. Он торопливо пишет, зачеркивает, в сердцах отшвыривает скомканный лист.
- Что-то не так, милый?
- Я был убежден, что нас уже не будет никогда. Смирился. Смотри, а все лишние ушли бесследно. Ни строчки черной не оставив. Я заточу перо и начну все с самого начала. Всегда можно остановиться на многоточии, не допуская даже упоминания о меланхолии.
- Действительно, только чистые листы и свежие чернила.
- Ты и я - глупо? Я не знаю: кто ты, и кто я? Это нелепо. Нас нет. Нет – «мы». Нет единения, все метафорично, загадочно, неуловимо. Просто бумага, чернила, иногда красивые слова…
- Просто. Не видеть меня, философ, слишком просто.
Алфея отворачивается, поправляя спадающие волны волос, собираясь раствориться отражениями в зеркалах. Он застыл, дрогнувшие губы не приоткрылись, не прошептали ответа, подтаяв обжигающей льдинкой. Он впитывает живительные перемены на лице, чувствует запах подтаявших свеч, встречное движение. Молния ослепила их, ливень распахнул окна, разметал рукописи, он ринулся к ней, закрыл собой от стихии… Она осталась, предпочла остаться неузнаваемой. Алфея была в его жизни. И потом она приходила в особенно удавшихся местах.
Прохлада разбудила автора на заре. Он сразу проснулся, ощутив острую жажду крепкого кофе. На листьях, стекая, зависали бриллиантовые капли ночного дождя. Он не помнил, когда он видел такое яркое умытое небо, когда в последний раз так радовался созерцанию просыпающегося города…