Не в дни героев меднолобых,
Не в век пророчеств и знамён:
Среди шантанов придорожных
Жил человек. И был влюблён.
Вёл быт негордо, без скандалов,
Вне славных подвигов иль драм.
Не покорял ТВ-каналов
И не служил высоким снам.
Имел жилет, часы с цепочкой,
Кота, герань и «тюрцкий» плед.
Писал по праздникам две строчки
Да пил по пятницам кларет.
В тот год, когда цвели каштаны
И гнало хмелем от аллей,
«Явились в сердце две Татьяны» —
Так он шутил среди друзей.
Одна любила полустанки,
Муссонный ветер, звон колёс,
Случайный гам автостоянки
И запах вымокших берёз.
Она смеялась над приметой,
Могла сорваться в путь чуть свет!
И пахло яблоком и летом
От непокорных прядей вслед.
Другая ж знала цену дому,
Не поддаваясь миражам.
И меру знала невесомым,
Почти несбыточным мечтам.
Ей были дороги субботы,
Огонь лампады у окна,
Неспешный ход простой работы.
И тишина… и Тишина.
Тантал, расщепленный меж ними,
Как между двух огней стоял,
И оба имени, как мантру,
В себе тревожно повторял.
Он выбирал, потом смущался.
Стенал! Писал. Рвал письма в клочь.
То к первой в слёзах возвращался.
То ко второй летел сквозь ночь.
Семья советовала: «Брось ты!
Реши же раз и навсегда».
Но у любви такое свойство —
Не слушать умные слова.
Уж годы, вопреки науке,
Он медлил, срок отодвигал.
Казалось, сам себя на муки
Без приговоров обрекал!
Прошло дождливое пол-лета,
Сентябрь, гляди, зажёг сады.
И стало ясно: оба света
Не совмещаются. Увы.
Так в ту же пору, без прощаний,
Без знаков, взглядов и причин,
Родился выдох расставаний,
Окрепнув в линию морщин.
И девы скрылись постепенно,
Как пар над лугом поутру.
Без сцен и поз, и громких пеней,
Без театрального «Умру!..»
Теперь смеётся над собою,
Когда в трактире говорят:
«Вот коли б выбрал!..»
— Бог с тобою.
Не воротить того назад.