В среде олив, где козий запах прян,
Своё копытце об обломок храма
Чесал небритый и поддатый Пан,
Слагая гимн во славу вечных драм.
Лежал в кустах рогатый интриган,
Свистя в тростинку жалостно и рьяно,
Пока на склон, как облака кусок,
Не выплыл чей-то белый туесок.
Шла нимфа? Чу! Селянка шла с холма,
Таща в корзине сыр и гроздья веры,
Что в этом мире властвует зима,
А боги — лишь заложники Гомера.
Она была решительно нема
К призывам флейт и прелестям гетеры,
И лишь вздохнула, глядя на рога:
«Опять козёл забрел в мои луга!»
Лесной маэстро, встав на две ноги,
Раскрыл объятья, требуя признанья,
Но та, чья жизнь — мозоли да долги,
В нём зрит изъян и ветошь мирозданья.
«Гляди, урод, не вытопчи овсы,
Прикройся, что ли, лирой для приличья!
У нас в селе и покрасивей псы
Блюдут закон и выправку обличья».
Померк Олимп. Умолк свирельный хор.
Бог скрыл смущенно вымя старой лирой.
Бессмертный пафос проиграл в упор
Душе, насквозь просоленной и сирой.