Сколько себя помню, я обожал сладкое. Конфеты, печенье, пирожные, газировка, полная щекочущих язык пузырьков — в ход шло всё, лишь бы оно было приторным, липким и взрывалось во рту чистым восторгом.
Это была одержимость. Сахар я клал не только в чай — я жрал его ложками прямо из сахарницы, пока никто не видел. Мой тайный ритуал: зачерпнуть полную ложку белых кристаллов, зажмуриться и ждать, пока они растают на языке в густой сладкий сироп.
Мой чай — отдельная история. Шесть ложек — мой личный минимум. Я размешивал их с медитативным упорством, наблюдая, как крупинки кружатся в тёмном водовороте. Но самое вкусное ждало на дне: тягучий, недорастворившийся сгусток. Я соскребал этот осадок ложкой и слизывал. Это был момент чистого, почти животного счастья. Я не знал меры. И не хотел знать.
Но расплата пришла в виде пульсирующей боли. Зубы превратились в гниющий рассадник кариеса. Сначала — крошечные тёмные точки, которые я игнорировал, заедая ирисками. Потом — глубокие кратеры. Помню день, когда я впервые испугался: откусил кусок яблока, и во рту что-то хрустнуло. Осколок моего собственного зуба.
Я отчётливо помню свой первый визит в государственную стоматологическую клинику. Страхом там было пропитано абсолютно всё. По бесконечному коридору тянулись унылые очереди из детей и подростков. Одни обречённо плакали, уткнувшись в материнские колени, другие — застыли, бессмысленно уставившись в пустоту отстранённым взглядом. Из-за закрытых дверей доносилась кошмарная симфония: приглушенные всхлипы, детский плач и этот непрекращающийся, утробный визг бормашины. Когда выкрикнули мою фамилию, сердце ушло в пятки. Я поднялся и пошёл на ватных, непослушных ногах. Но стоило мне переступить порог, как стало ясно: внутри было в тысячу раз страшнее, чем снаружи.
За дверью пахло лекарствами и палёной кости — этот плотный, удушливый дух поликлиники мгновенно парализовал волю. Пол был выложен старым потрескавшимся кафелем . Стены, выкрашенные в тусклый зелёный цвет, навевали тоску. В кабинете не было жизни — только пугающая тишина.
В самом центре, под хирургической бестеневой лампой, похожей на огромный глаз, высилось чудовище — стоматологический агрегат из тяжёлого металла. Рядом с креслом возвышалась сложная суставчатая штанга бормашины с целой системой никелированных роликов и колес.
Больше всего меня пугал ее привод. На ролики был натянут тонкий, абсолютно чистый текстильный шнур серого цвета. Он был натянут струной, напоминая длинный аккуратный шнурок от парадных детских ботинок. «Какого фига эта хрень работает на каких-то верёвках?» — в ужасе пронеслось у меня в голове.
Врач в белом халате наступил на тяжёлую напольную педаль. Механизм вздрогнул. Чистый серый шнур на роликах мгновенно сорвался в бешеное, почти невидимое глазу вращение. Кабинет заполнил утробный, нарастающий гул, сменившийся пронзительным, сверлящим мозг визгом. Колеса бешено крутились, шнурок мелькал перед самым лицом серым саваном, передавая дикую скорость на тупой стальной бор, который медленно приближался к моему открытому рту.
Пронзительный визг бормашины глушил все остальные звуки, а в нос ударил тошнотворный запах моей собственной паленой кости. Вспышка острой, дикой боли прошила челюсть и выбила искры из глаз. Слезы текли рекой, стекая по щекам, пока острые осколки эмали вместе с сухой костной пылью падали мне прямо на корень языка, заставляя задыхаться.
Пожилой врач с усталыми, выцветшими глазами обреченно покачал головой.
— Парень, у тебя в тринадцать лет во рту сплошное гнилое кладбище, — угрюмо бросил он, вычищая очередную полость. — Ты вообще зубы чистишь или только конфеты туда заталкиваешь?
Я смог лишь невнятно промычать что-то в ответ сквозь ватные валики во рту. Слушая суровые нравоучения, я покорно кивал со слезами на глазах и мысленно клялся исправиться. Но это была ложь. Спустя всего пару часов я уже судорожно жевал приторно-сладкое пирожное. Эта зависимость была сильнее здравого смысла и любого страха. Белый сахар полностью управлял мной.
Я рос круглым, мягким, неестественно рыхлым коротышкой — будто слепленным из сырого теста. Бледная кожа в грязных веснушках, солома жестких волос на макушке и крошечные щелочки глаз, заплывшие жиром.
Мои желания всегда были законом. Стоило чему-то пойти не так, я заводил противный ультразвуковой писк, как резаный поросенок. С помощью этих фонтанов из слез и соплей я выбивал из взрослых всё, что хотел. Родители, соседи, учителя — все знали: проще уступить жирному паршивцу, чем слушать его вопли.
Однажды во дворе я раздразнил местного пацана. Он был старше, крепче, но я верил в свою неприкосновенность. Его брат, куривший в тени подъезда, не выдержал и влепил мне тяжелую затрещину. Мой авторитет лопнул. Я не стерпел наглости и завопил на весь двор:
«Я всё маме скажу! Слышишь?! Мама-а-а-а, Лёнечку обижают!»
От этого крика мои жирные щёки затряслись, как желе, а пузыри соплей смешались со слезами, превращая меня в по-настоящему мерзкое зрелище. Но магия воплей не сработала. Мой визг лишь разозлил их сильнее. Брат схватил меня за шкирку и ударил под дых. Я упал, и в следующие несколько минут меня просто втаптывали в асфальт. Обидные, глухие удары сыпались на мягкий живот и рёбра, втаптывая меня в пыль под аккомпанемент хохота других мальчишек. В тот день я получил свой первый шрам, но обида оказалась сильнее боли.
Время летело, я рос, и вместе с этим росли мои аппетиты.
К тридцати годам моя тяга к сладкому превратилась в ненасытного, урчащего зверя. Офис стал для меня охотничьим угодьем. Когда коллеги приносили к чаю домашние кексы или коробки эклеров, в моей голове щёлкал тумблер: «Это моё».
Наш бухгалтер, Любовь Петровна, вечно прятала в глубине общего холодильника пластиковые контейнеры, обклеенные скотчем с надписью «НЕ БРАТЬ!». Для меня это было сродни вызову. Я аккуратно потрошил её заначки, съедая нежные пирожные прямо над раковиной, а липкие следы крема размазывал по столам. На следующий день Любовь Петровна устраивала багровые от ярости истерики, грозясь вызвать полицию и снять отпечатки пальцев с холодильника. Я же сидел на своем месте, чувствуя себя подпольным королём.
Со временем мелких краж мне стало мало. Мой внутренний зверь требовал больше глюкозы, а вместе с ней — абсолютного подчинения окружающих. Сахар окончательно вытравил из меня остатки разума.
Однажды во время перекура я увидел девчонку лет семи. Она шла по улице и ела мороженое. Холодный, белоснежный шарик в хрустящем вафельном рожке. Этот рожок мгновенно стал единственным объектом моего вожделения. Рот тут же наполнился вязкой слюной, а в животе голодно заурчало.
Я стремительно подошёл к ней и силой вырвал лакомство из крошечных пальцев. Девчонка настолько опешила от такой наглости, что застыла на месте, не в силах вымолвить ни слова. А я уже вгрызался в ледяную массу, жрал его, как дикий, изголодавшийся зверь. Мороженое быстро таяло, липкие белые капли летели на мою рубашку, натянутую на пузе. Напуганное лицо девчонки, которая продолжала стоять рядом, начало меня бесить. С полным ртом еды я яростно рявкнул:
— Че вылупилась, мелкая? А ну пошла на хрен отсюда!
Я замахнулся на неё свободной рукой. Мой крик наконец вырвал её из оцепенения. Разрыдавшись во весь голос, она бросилась наутёк.
Ближе к сентябрю, откровенно бездельничая на работе, я бесцельно листал ленту социальных сетей. Палец лениво смахивал пост за постом, пока экран не озарился ярким баннером: «Гастрономический фестиваль „Вкус осени“».
В ту же секунду внутри меня словно сорвало предохранитель. Глаза бешено загорелись, а зрачки расширились, как у безумца. Сердце заколотилось в груди, выбивая рваный ритм. Напрочь позабыв о работе, я жадно уставился в экран, судорожно вчитываясь в каждую строчку. Воображение моментально нарисовало картины грядущего пиршества: горы истекающих сиропом вафель, пышные пончики в ослепительно белой глазури, хрустящие круассаны с тягучей карамелью и огромные, лопающиеся от крема эклеры. Рот тут же наполнился липкой слюной. Не думая ни секунды, я купил билет и с нетерпением ждал назначенной даты.
На площади стоял туман. В воздухе висел тяжёлый запах пережжённого сахара, ванили и дешёвого фритюра, от которого першило в горле. Вокруг высились розовые горы сладкой ваты, а чаны с кипящей карамелью булькали, как ведьминские котлы.
Люди вокруг ходили толпами, разевая рты навстречу леденцам на палочках. У детей губы были измазаны сиропом, а их матери с брезгливым восторгом слизывали крем с пальцев. Всё вокруг плыло, кричало, чавкало и хрустело.
Я окончательно потерял человеческий облик — я был словно наркоман в поисках смертельной дозы. Я не шёл, я продирался сквозь толпу, расталкивая детей своей жирной, потной тушей. Пальцы давно стали черными и липкими от грязи и сиропа, но я не обращал внимания. Я хватал карамелизированные яблоки прямо с прилавков, не платя, давился пончиками, густая глазурь текла по моему подбородку и капала на грязную рубашку. Я заталкивал в себя куски тортов, пропитанных приторным сиропом, почти не жуя, заглатывая их целиком, как удав. Вокруг кто-то кричал, продавцы пытались меня схватить, но я лишь утробно рычал в ответ, скаля гнилые зубы.
И тут сахар нанес ответный удар. Кайф мгновенно превратился в агонию. Кровь в жилах будто разом застыла, превратившись в тяжелый, неповоротливый сироп. Сердце сделало дикий толчок и замерло. В ушах бешено, оглушительно застучал пульс, отдаваясь металлическим звоном, от которого зашатались палатки вокруг. В следующую секунду разрушенные нервы в остатках моих зубов пронзила такая адская вспышка боли от дикого количества глюкозы, что у меня перехватило дыхание. Мир вокруг качнулся, лица вытянулись в уродливые маски, а перед глазами поплыли кроваво-красные пятна. Сладкая вата над головой вспыхнула багровым огнем, и я рухнул на асфальт. А потом в глаза ударила глухая, плотная тьма.
Я очнулся в палате с голыми стенами. Врач с холодными глазами смотрел на меня как на биологический мусор.
— Ваши зубы сгнили до основания, — сухо произнес он, листая карту. — Организм перенасыщен глюкозой, экспресс-анализ показывает запредельную гликоррахию: жидкость вокруг мозга стала аномально сладкой.
Вы вообще понимаете, что натворили? Ликвор в вашей голове... он засахарился. Понимаете, Лёнечка? Вы буквально превращаетесь в карамель изнутри.
Мое тело пробила крупная дрожь. Засахарился? Изнутри? Но страха не было — была лишь дикая, животная ломка. Мне нужно сладкое. Прямо сейчас. Клетки организма вопили, требуя сахара, как высыхающая пустыня требует воды. Я со злостью сжал челюсти, и изо рта с сухим треском посыпались осколки сгнивших зубов.
Врач ушёл, и я остался в одиночестве.
Спустя час санитар принёс обед — какую-то пресную, серую кашу без единой крупинки сахара. Во мне рванула ярость. Я швырнул тарелку в стену, размазывая серое месиво по кафелю, и забился в истерике. Я выл, матерился, бросался на запертую наглухо дверь. Я бился об нее лбом, пока по лицу не потекла кровь, но магия моих воплей здесь не работала. Дверь не открылась.
И тут наступила тишина. Ярость утихла, уступив место звенящей, безумной ясности. В голове пульсировали слова доктора. Засахаренный ликвор. Жидкая карамель прямо под черепной коробкой. Самый чистый, самый концентрированный сироп в мире. И он принадлежит мне.
На неслушающихся, липких ногах я подошел к металлической кровати. Размахнулся и с силой приложился правым виском об острую железную грань спинки. Раздался глухой, влажный хруст. Боль была адской, но жажда оказалась сильнее. Я упал на колени, тяжело дыша, и схватил тяжелую металлическую стойку от капельницы. На её конце торчал острый стальной крюк для растворов.
Я не колебался ни секунды. Я нащупал пальцами пробитую трещину в виске и с силой вогнал туда стальной штырь, пробивая путь к источнику. Прямо туда, где под костью пульсировала густая, сладкая, тягучая жидкость.
Расковыряв свою башку, я вогнал иглу капельницы в кровоточащую рану на голове, а трубку в рот и с наслаждением посасывал мозговую жидкость.
О, да. Наконец-то. Сладкое. Оно было внутри меня. Я пил самого себя.