— Вставай, — сказал кот Архивариус.
— Я не могу пошевелиться, — обречённо ответил я.
— Ерунда! — фыркнул кот. — Всё ты можешь. Вы, люди, всегда сначала ноете, а потом пробуете.
Я собрал волю в кулак и встал. И, к большому удивлению, оказался снаружи своего тела. Внизу, на мокрых камнях, посреди белых линий пентаграммы, лежал старина Генри: мешковина балахона задралась, руки раскинуты, один сапог соскочил и валялся в луже, а поперёк живота расплывалось тёмное пятно. Кровь висела вокруг него серыми бусинами. Я чувствовал себя зрителем из последнего ряда, смотревшим на плохо сыгранную смерть.
Всё застыло, потеряло краски и привычные звуки. Откуда-то сверху доносился странный гул, похожий на музыку.
Стража вокруг замерла в нелепых позах. Серые мундиры, чёрные сапоги, один с занесённой дубинкой, другой всё ещё держал факел, и искры от него застряли в воздухе золотыми булавками. Молодой стражник с обожжённой бровью застыл с открытым ртом. В центре стоял Тобиас и с ухмылкой смотрел на мой труп.
Друзья остались там же, где их настигли. Кира лежала ближе всех, подтянув колени. Тёмные волосы прилипли к щеке. Пико лежал у стены, будто просто прилёг отдохнуть. Тако осел на колени, прижимая руку к животу, и даже сумка не вывалилась из-под локтя. Лукас лежал с гаечным ключом в крепкой руке. Кодекс валялся у окна, разобранный на части: одна рука откатилась к порогу, вторая упала рядом с плечом, а голова доеюкатилась по камням до того сапога, который остался у меня на ноге.
Потом из Киры поднялось что-то светлое. Я сначала решил, что это дым. Оно встало, выпрямилось и поплыло вверх. Второй огонёк вытек из Пико, третий из Лукаса, за ним из Тако, и светлых фигур стало столько, что у меня защипало в глазах. Они не смотрели на меня, просто поднялись к потолку и прошли сквозь крышу.
— Подождите! — крикнул я и бросился наружу. Голос мой был приглушённым, словно раздавался из соседней комнаты.
Выбитая дверь лежала поперёк проёма. Я перешагнул и оказался в переулке за рынком. Снаружи тоже всё застыло.
Небо над Литой занимала Воронка. Она закрывала почти весь небосклон. Внутри было ровное голубоватое сияние. К ней медленно поднимались души. Они шли из приоткрытых дверей, из-под навесов, от рынка, от канатной станции, светлыми нитями тянулись вверх, и конца им не было видно.
— Я умер? — спросил я.
— Умер, — подтвердил кот, который следовал за мной.
— Как это несвоевременно. Я столько хотел ещё сделать. А ты?
— Интересный вопрос. Кстати, ты знаешь Шрёдингера?
— Нет.
— Тогда неважно. Красиво, правда?
— Туда попадают все души? А дальше что?
— Они сливаются с душой Эдема. Но не в твоём случае, Генри. Ты туда не попадёшь.
— Это почему? — удивился я.
— Всякий, кто умирает под влиянием Древнего, принадлежит ему. Он пожрёт такую душу, и она никогда не попадёт в Воронку. Но не спеши унывать. У тебя случай особый. Иди за мной.
— Ты служишь К'ри?
— Конечно. И заметь, это был не мой выбор. Вы же, люди, вечно пьёте что попало.
— Никуда я не пойду, — упрямо сказал я и попятился. — Я, может, ещё не совсем умер. Это надо проверить.
— Проверять он будет, — проворчал кот и пошевелил облезлым ухом.
Я рванул вдоль пустых прилавков. Кот за спиной буквально заревел. Я обернулся.
Архивариус выгнул спину и начал расти. Сначала он был размером с собаку, потом с телёнка, потом с лошадь. Я побежал со всех ног, но огромный кот одним прыжком достал меня. Шансов было не больше, чем у плюшевой мыши. Чёрная лапа сбила меня с ног, и я покатился по камням.
— Это нечестно! — успел крикнуть я.
— Зато быстро, — азартно сказал кот.
Зубы ухватили меня за шкирку, и я повис, болтая руками и ногами, как нашкодивший котёнок. Архивариус разбежался по мостовой, оттолкнулся и полетел.
Мы стремительно поднимались над городом. Шерсть лезла мне в лицо и в рот. Я с тоской посмотрел на уменьшающийся город. Внизу всё было неподвижно, как на макете в музее. Впереди же, в воздухе, красной молнией разошёлся шов. Из него пахнуло жаром и пылью. Мы нырнули в него и понеслись по коридору из голубого света, в ушах стоял ровный гул.
Потом нас выбросило в красный мир. Песок лежал до горизонта, из него торчали ржавые скалы, солнце светило тускло, как сквозь закопчённое стекло. По дюнам вальяжно ходили бураны.
Среди пустыни стоял огромный полупрозрачный купол, внутри которого раскинулся прекрасный сад. Стекло было покрыто испариной: капли сбегали по нему струйками и пропадали в песке у самого края. Внутри были зелёные джунгли. Мы опустились ниже и приземлились на круглую полянку. От травы уходила вглубь дорожка из плоских камней. Дальше, до самого горизонта, росли деревья с широкими листьями. Они блестели так, будто их натёрли воском. С ветвей свисали гроздья красных цветов. Между ними перепархивали птицы с длинными хвостами. В траве кто-то шуршал и недовольно цокал, не желая показываться. Воздух был тёплый и сырой, как в оранжерее. После насосной, мёртвых друзей и красного песка этот цветник был до того не к месту, что я совсем растерялся.
Кот разжал зубы, и я грохнулся прямо на фиолетовую змею. Та от неожиданности решила меня укусить, но зубы прошли сквозь и клацнули друг об друга. Змея смерила меня взглядом, полным обиды, и уползла в густую траву.
Неподалёку я и увидел седого старика в фартуке. Он был невысокий, сухой, в видавшей жизнь рубахе. Глаза у старика были светлые, почти белые. Он достал из жестяного контейнера полупрозрачную сферу с голубоватой душой внутри. Точно такие вылетали недавно из моих друзей. Старик опустил сферу в лунку, поставил сверху тонкий саженец и присыпал землёй. Голубая энергия начала подниматься по корням. Саженец дрогнул, выпрямился. Старик вытер руки о фартук и посмотрел на нас.
— Позволь представить, — Архивариус сел, поднял хвост трубой и заговорил так, будто объявлял выход короля на балкон. — К'ри Ужасный. Всепоглощающий. Тот, чьё имя вырезают на камнях, чтобы камни боялись. Пожиратель надежд. Владыка песков. Хозяин последнего сада.
Старик достал очередную голубоватую сферу. Из кармана фартука торчал совок, рядом стояла лейка с отбитым носом. Неподалёку, в садовой тачке, лежали мотки шпагата, пустые горшки и жестяные коробки с рассадой.
— Он удобряет грядки душами, — сказал я. Голос у меня сел до шёпота.
Старик поглядел на сферу в своей ладони. Внутри металась светлая фигурка, тонкая, как вьюнок, и билась о стекло.
— К сожалению, по-другому никак, — ответил К'ри. — Земля тут бедная. В этом мире больше нет собственной души. Остались только смерть и пески.
— Это были люди!
— Были, — кивнул К'ри без всякого зла. — И теперь я за ними присматриваю.
Я присел на корточки. Саженец рос на глазах. Стебель набухал и вытягивался. Листья разворачивались один за другим, сперва бледные, потом зелёные, лоснящиеся. На верхушке лопнул бутон, и не прошло минуты, как на тонком побеге висела гроздь красных цветов. Голубоватый свет, который поднимался от корня, погас где-то в середине ствола и выше не пошёл. Архивариус сидел рядом, подметая хвостом дорожку.
— Когда-то и мой мир был цветущим, — продолжил К'ри. — Сады от горизонта до горизонта. Реки под мостами, а в воде изобилие рыбы. Птицы садились на руки. — Он покачал головой. — Теперь только песок. Я держу этот оазис, чтобы хоть здесь всё было как прежде.
— Прошлое надо отпускать, — сказал я. — Жить настоящим.
— Тебе легко, — вздохнул Древний. — Люди живут мало. У вас всегда есть только настоящее, потому что любой день может стать последним. Но что бы ты сделал перед лицом вечности?
Я задумался. Спорить было, в общем, не о чем. Сложно понять вечное и могущественное существо.
— Зачем я здесь? — спросил я.
— Ты сам знаешь, — сказал старик. — В глубине души.
Я знал. Перед глазами стояли мои погибшие друзья. Погибшие из-за меня.
— Их можно вернуть? — спросил я. — Я на всё готов. Буду служить вам вечно, если потребуется.
— Будешь, — кивнул старик и улыбнулся. — Вернуть их можно. Я помогу. Просьба одна: выпей всю кровь из идола. Не каплю, как задумал Лукас. Всё до дна.
— Тогда я буду подвластен вашей воле вечно...
— Ты и так подвластен, — ответил старик. — Но выбор у тебя есть. Можешь отказаться, и твоя душа пойдёт в лунку. Вот в эту. — Он подумал. — Нет, лучше вон в ту, она глубже.
Я быстро перебрал в голове, что теряю. Тело осталось в насосной, свободу мне только что отменили, а душу, по словам кота, в Воронке всё равно не ждали. Друзей я получал обратно всех сразу, живых, с руками, ногами и дурными привычками.
Я кивнул. Старик не удивился, только вынул из кармана маленькую коробку.
— Открой, — сказал он.
Внутри на выцветшем бархате лежала подвеска: три диска на одной оси, и на каждом вырезаны деления, мелкие, как у счётной машинки. Сбоку торчала короткая ручка с накаткой, как у заводной игрушки.
— Один оборот, — сказал старик.
— А что это?
— Это единственный во вселенной шанс на спасение твоих друзей.
Я повернул ручку.
Время встало и... пошло назад. Старик выкопал саженец, я оказался в зубах Архивариуса, и мы спиной вперёд полетели прочь из оазиса. Всё повторялось, но ровно наоборот. Мы вернулись в Литу и приземлились, снова оказались в насосной станции. Я стоял в центре пентаграммы, и Лукас протягивал мне перо с каплей. Все были живы. В углу сидел чёрный кот и пристально смотрел на меня.
«Пей, Генри, — сказал Архивариус в моей голове. — Прими свою судьбу».
«А что я должен отдать взамен?»
«Всё, что есть».
Раздался грохот и дверь вышибли. Стражники валились в проём. Все обернулись, и я схватил идола. Кровь пошла пузырями, золотая и липкая. Я выпил её залпом, до последней капли.
Дальше всё пошло по знакомой колее. Кира шагнула вперёд, к страже, и свет факелов лёг на её скулы. Я не стал дослушивать речь. Подбежал и оттолкнул её в бок. Девушка отлетела к кадке с тряпками.
— Ты с ума сошёл! — выдохнула она, поднимаясь. — Я почти договорилась!
— Они бы тебя не послушали, просто поверь, — ответил я.
Тобиас смотрел на меня из-за спин стражников. Меч он держал низко, у бедра. Молодой стражник с обожжённой бровью переступил с ноги на ногу, но с места не двинулся.
— Ты, — проревел Тобиас.
Он шагнул вперёд и ударил без замаха, коротко, быстро. Я не успел даже испугаться. Меч вошёл в живот. Опять. Заколоть кого-то дважды за день — это уже было откровенным хамством! Я ухватил Тобиаса за шею. На моих пальцах проступили красные знаки, тонкие, как трещины на льду. Они шли из-под кожи, и от них валил жар, будто я держался за горячую трубу.
Меня опять выдернуло из тела. Я ожидал, что снова отправлюсь к своему новому господину. Только в этот раз все остальные были бы живы. И это было ровно то, чего я и хотел. Пусть даже ценой жизни скромного актера.
Но в этот раз всё было по-другому. Я стремительно влетел в тело Тобиаса. Он на мгновение вздрогнул. Я попытался вдохнуть и не смог. Вдохнул он, сам, глубоко и шумно, а я только почувствовал, как под рёбрами поднялось чужое дыхание.
Я смотрел на насосную из чужих глаз. Всё казалось ближе и резче, чем я привык. Шрам неприятно стягивал щёку.
Я попробовал повернуть голову. Ничего не получилось. Попробовал поднять руку, но она осталась висеть вдоль тела, тяжёлая, чужая. Я даже моргнуть не мог сам: веки опускались и поднимались без меня.
В театре я играл чужие роли и гордился тем, что неплохо вживался в них. Но ещё ни одна маска не была настолько странной.
Я видел то, что видел он: Пико, вжавшегося в стену, Тако с поднятыми руками, Киру у кадки. Передо мной лежало моё настоящее тело, но как будто покрытое льдом.
Я мысленно заорал. Внутри всё сложилось в короткое злое слово, но наружу не вышло ничего.
— Всех арестовать! — приказал Тобиас. Голос загремел у меня в голове и в горле сразу. — И её тоже.
Стража навалилась разом: Пико повалили на пол, Тако прижали к стене, Лукасу заломили руки. Кодекса облепили вчетвером, как муравьи, но в этот раз он не сопротивлялся.
Кира поднялась и отряхнула с колен мел.
— Мы так не договаривались, — злобно сказала она.
— С тобой больше никто не будет договариваться, — холодно ответил Тобиас.
Она швырнула на камни маленький мешочек. Тот лопнул, серый дым прднялся до балок, и насосную заволокло так, что я перестал различать даже руки. Кто-то кашлял, кто-то ругался, железо звякнуло о камень. Когда дым осел, Киры уже не было.
— Сектантов ведите в городскую тюрьму, — приказал Тобиас. — С ней разберёмся потом.
Дальше я смотрел, как их выводили, и не мог вмешаться. Глаза в этом теле были хозяйские и смотрели туда, куда хотел Тобиас.
Потом Тобиас повернулся к пентаграмме, и я увидел, что осталось на моём месте.
На камнях лежала глыба льда, напоминавшая меня, Генри Хрумса. У краёв она была прозрачная, а в середине — мутная. В насосной жарко трещали факелы, курильница дымила сандалом, а над статуей воздух стоял сухой и холодный.
Тобиас присел на корточки, и я оказался вплотную к собственному лицу. Он смотрел без страха, скорее с любопытством, как смотрят на диковину в лавке. Потом провёл большим пальцем по моей щеке, и иней остался у него на коже белой полосой.
— Разбить? — спросил за спиной молодой стражник с обожжённой бровью.
Тобиас постучал костяшками по плечу статуи. Звук вышел короткий и чистый, как по стеклу.
— Не трогать. — Он поднялся и вытер палец о плащ. — С этим разберутся алхимики. Это по их части.
— А если растает?
— Значит, передай им, что надо поторопиться.
Стражник хмыкнул. Тобиас обошёл статую кругом, наклонился, посмотрел моё лицо с другого бока.
— Прикрыть чем-нибудь и выставить двоих. Чтобы ни одна сволочь не приходила смотреть.
В отполированной доске льда, там, где было моё лицо, я увидел отражение: шрам через щёку, тяжёлый подбородок. Не я. Впервые за двадцать шесть лет я смотрел на себя и видел кого-то другого, и хуже всего было то, что этот другой смотрел спокойно.
Я заорал, дёрнулся, попробовал хотя бы сжать кулак. Ничего. Горло Тобиаса сглотнуло, плечи расправились, и он пошёл к выходу, и я ехал в нём, как пассажир в карете.
— Старшего ко мне, — бросил он на ходу. — И бумагу. Протокол писать будем.
Я мысленно застонал. Даже после смерти — бумажная волокита. Некоторые вещи никогда не меняются.