Разбудил меня жуткий скрип. Вагончик дёрнулся и встал. Я сел на лавке и обнаружил, что голова у меня жила отдельно от тела: стоило повернуть её налево, как всё вокруг поворачивалось направо и плыло перед глазами.
Пассажиров в вагончике не было. Я вывалился на площадку на ближайшей остановке. Всё вокруг плыло. Но настроение моё всё равно было отличным. Сегодня вечером меня ждало приключение. Ритуал с кровью Древнего. Перевоплощение в другого человека! От этого дух захватывало. Но сначала нужно было найти что-нибудь перекусить.
Я спустился с площадки и очутился в центре Литы. Меня встретили каменные дома в три и четыре этажа, с лепниной вокруг окон, где виноградные лозы переплетались с львиными мордами. Над дверьми качались вывески с золотыми буквами. Тротуары были выложены плиткой.
Мимо катили телеги. Колёса стучали по камню так, что дрожали стёкла. Две такие разъехались бы здесь только по предварительному сговору. Над всей улицей висело золотое утреннее сияние.
И какие тут были запахи! В центре часто пахло вкусной едой. Живот у меня сводило так, что это чувство заглушало все остальные мысли. Я двинулся дальше в надежде найти хоть что-нибудь поесть. Сейчас я был даже согласен на ужасную еду из приюта Святого Хью.
На столбе у перекрёстка висел портрет. Бумага намокла и отклеилась углом, но подпись я прочитал сразу: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ. ВИГО УЖАСНЫЙ». Ниже шли цифры награды, и кто-то из прохожих уже дописал от себя «и ящик пива».
Сам Виго был изображён так, что я на секунду даже обиделся. Художник, судя по всему, рисовал злодея по слухам, а слухи ему рассказывал человек, который ни разу меня не видел и вдобавок торопился. Плащ походил на мешок, борода росла прямо из носа, глаза смотрели в разные стороны. Подбородка не было вовсе, зато имелась пара лишних пальцев на левой руке.
Я постоял перед портретом, как актёр перед афишей, на которой перепутали фамилию.
— Ну и урод, — искренне сказал проходивший мимо господин в котелке.
— Да, — согласился я. — Совершенно не похож.
За углом стоял патруль: трое в серой форме, двое с дубинками, один с похожей бумажкой. Я на всякий случай скривил рот и зачем-то изобразил хромоту. Стражники скользнули по мне взглядами и пошли дальше. Я захромал и на следующем перекрёстке, где стояла ещё одна пара стражников. Потом у булочной, где никого не было вовсе. Просто потому что вошёл в роль и не мог остановиться. К концу квартала у меня уже болела нога, а физиономия застыла в том положении, в каком её застал последний патруль.
Я пристально разглядывал витрины в поисках еды. На углу светилась вывеска «МАГАЗИН ЧЕСТНЫХ ПОДДЕЛОК», и за стеклом лежали поддельные печати, поддельные монеты и одно поддельное яблоко, до того правдоподобное, что я облизнулся. Дальше шла мясная лавка «Без иллюзий», где на крюках висели колбасы, а над прилавком белела табличка: «Котлеты. Возможно, из того, о чём вы подумали». Рядом приткнулась лавка «Почти то, что нужно», и хозяин её, сухонький старичок с роскошной бородой, как раз объяснял покупателю, что сапоги почти новые, почти по размеру и почти не промокают. У самого тротуара стояла палатка с гордой надписью «ТОВАРЫ С СОМНИТЕЛЬНОЙ РЕПУТАЦИЕЙ». Здесь лежали вещи, про которые все шепчут: «Где он это взял?»
В конце улицы, над низкой дверью, качалась вывеска с нарисованной пухлой рукой, державшей ложку. Под ней было выведено: «Толстая кухарка». Из двери пахло просто волшебно: жареным мясом, луком, подгоревшей корочкой и хлебом, который только что вынули из печи.
Внутри таверна оказалась низкой и шумной. Потолок подпирали тёмные балки, на полу хрустели осколки стекла, за столами сидели простые работяги. У дальней стены за стойкой возвышался бармен: плечи как дверной проём, шея как бочонок, руки величиной с мою голову.
У окна расположились трое. Один, с усами как две щётки, что-то рассказывал, двое слушали и кивали так, будто слышали это впервые. Я подошёл к ним, придвинул табурет и сел с той уверенностью, которую люди обычно путают с нахальством.
— Доброе утро, господа, — сказал я. — Какие новости?
Усатый поставил кружку и посмотрел на меня так, будто я спросил, какого цвета небо.
— А ты кто такой? Тоже работаешь на фабрике?
— Точно, — ответил я. — Недавно устроился к вам.
— А, ну тогда садись. — Он вытер губы ладонью. — Читали, что сегодня пишут в газетах? Виго Ужасный обчистил казну! Миллион кредитов, ни монетой меньше. Вот подлец.
— Миллион, — повторил я и почувствовал, как у меня холодеет затылок. — А как он это сделал?
— А кто его знает, — ответил жзлысый с обкусанным ухом. — Говорят, вошёл в казначейство ночью и вышел с двумя мешками. Стража потом целый день бегала. Двоих уволили, одного посадили.
— За что посадили-то?
— За то, что не остановили, — пожал плечами лысый. — У нас как: если не поймали вора, сидит тот, кто должен был ловить.
Я попробовал представить, как я, то есть Виго, выхожу ночью из казначейства с двумя мешками. Картинка не складывалась.
— А самое интересное дальше, — продолжал усатый. — Из-за этого грабежа отменили прибавку бюджетникам.
— Какую прибавку?
— Писарям, фонарщикам, учителям, счетоводам. Им ещё в начале месяца обещали. А теперь говорят: денег в казне нет, потерпите до весны.
— То есть Виго украл, а потерпят фонарщики, — подытожил я.
— А ты как хотел? — Усатый усмехнулся. — Так всегда было. Наверху крадут, внизу терпят, а посередине стоит счетовод и записывает.
Я помолчал, обдумывая новости. Было до слёз обидно, что чужой миллион записали мне на счёт. В этом была вся несправедливость мира.
— А ещё что? — спросил я.
— Знаменитого искусствоведа арестовали, — сказал лысый. — Из музея который. Магнуссон его фамилия. Художник, картины рисовал, ну и в музее при артефактах состоял.
У меня внутри что-то оборвалось с тихим стуком.
— И за что?
— За кражу. Прямо из зала вынесли какой-то важный артефакт. Старик говорит, что ничего не помнит. Но кто же ему теперь поверит? Говорят, уже за решёткой свои картины пишет. Хе-хе...
Я представил старика в хозяйственном шкафу, среди швабр и мыла, и клятвенно пообещал себе как-нибудь потом разобраться. После ритуала. Если будет это «потом».
Внутри у меня между тем сделалось пусто и шумно, как бывает, когда понимаешь, что завтрак откладывается навсегда. Пока я слушал про казну и про старика, бармен за стойкой выставил на поднос миску с кашей, ломоть хлеба с салом и кружку. Всё это прошло мимо меня и уехало к дальнему столу. Живот тоскливо затянуло. В кармане у меня было три медяка и оторванная пуговица.
— Господа, — сказал я, — а спорим, что я сейчас подойду вон к тому бармену, дам ему пощёчину и мне за это ничего не будет?
Усатый поперхнулся. Лысый посмотрел на меня как на человека, который сам себе выписал приговор. Я обернулся к стойке и посмотрел на бармена по-новому, как смотрят на препятствие.
Он был большой, без той округлой мягкости, которая делает человека просто толстым. Голова его почти касалась тёмной балки над стойкой, плечи не помещались между полками, а руки походили на два окорока в закатанных рукавах. На левом предплечье белел старый ожог размером с тарелку, а костяшки пальцев были плоские и твёрдые, как речные камни.
— Ему? — переспросил усатый. — Ты его берегись. Он с виду добрый, но мне весной руку вывернул за то, что я колбасу попробовал.
— Вот и проверим, — сказал я легкомысленно. — Спорим на триста кредитов?
— У тебя-то есть столько? — засомневался лысый.
— Конечно, — соврал я. — Только премию получил.
Мужики переглянулись. Потом усатый выковырял из кошелька монеты и положил на стол. Лысый добавил со вздохом. Третий поглядел на свою долю, поглядел на меня, будто прощался, и тоже пододвинул.
— Ровно триста, — сказал усатый. — Только я смотреть не буду. У меня сердце больное. Терпеть не могу жестокость.
Монеты легли небольшой блестящей горкой, и я пошёл к стойке. Бармен как раз вытирал ладони о полотенце.
— Господин хороший, — сказал я, — как поживаете?
— Да нормально, — ответил верзила. — Чего изволите?
— А вы меня не узнали? — Я выпрямился и попытался показать мускулы. — Я ведь знаменитый пощёчинобоец.
— Э... кто?
— Ну вот спорим на сто пятьдесят кредитов, что я смогу уложить вас, уважаемый, одной пощёчиной?
— Ты? — Бармен улыбнулся. — Серьёзно? Ну давай!
Он отложил полотенце, будто освобождал место для важного дела, поправил фартук и подставил мне щёку. В таверне стало тихо. Где-то в дальнем углу замер человек с ложкой у рта, и даже огонь под котлом будто притих.
— Бей, — сказал бармен. — Только не в ухо, я туда плохо слышу.
Я размял пальцы, как перед выходом на сцену, и замахнулся. В последний миг мне захотелось закричать что-нибудь героическое, но ничего подходящего не нашлось, и я просто ударил.
Звук получился не тот, к какому я привык в театре, где за кулисами кто-то хлопает в ладоши. Ладонь обожгло, будто я ударил по мокрому камню. Бармен не пошатнулся. Он даже не моргнул. Только посмотрел на меня с любопытством, как смотрят на фокусника, у которого из шляпы вылезла мышь.
— Это всё? — спросил он.
— Ну что сказать вам, сэр, — сказал я, встряхивая онемевшей рукой. — Проверка удалась. Крепче человека я в жизни не встречал.
Таверна взорвалась хохотом. Кто-то уронил ложку, кто-то стукнул кружкой по столу, мужчина у окна схватился за живот и сполз под подоконник. Бармен хохотал громче всех, запрокинув голову.
— Ты, конечно, дурак, — сказал он, отсмеявшись и вытирая глаза уголком фартука, — но дурак с характером. Давно меня никто не бил. С прошлой осени.
— Вы победили, — сказал я и поклонился, потому что удар, который не достиг цели, всё равно был сыгран хорошо. — Сейчас схожу за деньгами.
Я вернулся к окну. Трое смотрели на меня так, будто я явился с того света и принёс оттуда справку.
— Ну ты даёшь, — сказал усатый.
— Он тебя не тронул, — резюмировал лысый. — Ни пальцем.
— Вот именно, — сказал я и протянул руку к монетам. — Значит, я выиграл спор.
Усатый накрыл горку ладонью.
— Погоди. Как? Ты же проиграл.
— Я проиграл ему, а не вам. Мы с вами спорили, что дам пощёчину и мне ничего не будет. Верно? Мне ничего и не было.
Мужчина подумал, пожевал усы, поглядел на лысого. Тот пожал плечами с таким видом, мол, в жизни всякое бывает. Усатый, ругнувшись, убрал руку. Монеты горкой перекочевали в мой карман, и я почувствовал себя богачом.
К стойке я вернулся с тем же достоинством, с каким, наверное, ходят по канату.
— Сто пятьдесят, как договаривались, — сказал я и выложил монеты рядком. — И ещё сто, если можно, за завтрак.
Бармен сгрёб деньги, не пересчитывая.
— Ну и ловок ты парень, — сказал он, — а знаешь, тебе завтрак бесплатно. Давно мы тут так не веселились.
Бармен ушёл за перегородку и вернулся с миской, от которой шёл пар. Каша была с маслом, хлеб нарезан толщиной в два пальца, а рядом с ним сало с прослойкой, холодное и солёное. Кружку он поставил на стол так, что та стукнула донышком.
Первая же ложка обожгла язык, но я не обратил на это внимания, потому что мир наконец-то стал устроен правильно.
Каша кончилась быстрее, чем я успел придумать ей достойную похвалу. Я выскреб миску, промокнул хлебом дно и довольный вышел на пыльные улицы Литы.
Насосная станция стояла в конце переулка, за рынком: приземистая кирпичная коробка с трубой, а изнутри доносился ровный железный стук, будто в темноте кто-то отбивал такт.
У двери сидел Пико на коврике и курил кальян. Рядом с ним расположился парень лет двадцати, в такой же заштопанной рясе, только почище.
— Генри! — обрадовался Пико. — Знакомься! Это брат Тако. Из нашего монастыря. Он тоже хочет присоединиться к адептам Виго.
Брат Тако был невысок, худощав. За поясом у него висел кошель с множеством отделений и медными застёжками, а через плечо лежала холщовая сумка, оттянутая так основательно, будто в ней везли кирпичи. Глаза у него были быстрые, оценивающие: он оглядел меня снизу вверх, задержался на сапогах, потом на сюртуке и, кажется, остался недоволен и тем и другим. Улыбка была широкая, услужливая, из тех, что появляются у прилавка раньше покупателя.
— Правда? Ну... эээ... Добро пожаловать, — сказал я и пожал ему руку, потому что других слов у меня при себе не оказалось. — Правила простые: не опаздывать, не предавать и не спрашивать, почему ваш лидер выглядит как бродяга.
— А я слышал, вы тут ритуал готовите, — сказал Тако, снимая сумку с плеча. — Вот и подготовился немного.
Он запустил руку в сумку и выложил на коврик свёрток мелков, из которых два были надломлены, три свечи, две оплывшие, медную курильницу с погнутым боком и мешочек серого порошка.
— Сандал, — сказал он, постучав по мешочку. — Настоящий, из храма. Почти не разбавлен.
— Этого всего не требуется, — сказал я. — Нужна одна капля на язык. И всё.
Мы помолчали.
— А с другой стороны, — задумчиво протянул Пико, — до вечера ещё много времени. Мы могли бы немного украсить насосную. Чтобы все почувствовали торжественность.
***
К вечеру насосная стала похожа на храм, построенный людьми, которые храма ни разу не видели, но очень старались.
Кира вошла первой. Постояла на пороге, оглядела пентаграмму, свечи, надписи, потом нас троих в мешковине. Лукас замер за её плечом.
Пентаграмма легла на сырой пол от стены до стены. Мела Тако не пожалел и провёл линии дважды, отчего они вышли толстыми. Один угол не сошёлся и уполз под кадку с тряпками, второй залез на чугунное основание насоса, и его пришлось обводить вокруг болтов. В жёлтом свете мокрые камни блестели, и белые полосы на них казались выпуклыми.
Стены украшали надписи. «ДРЕВНИЙ К'РИ» было выведено печатными буквами, ровно, как в прописи. Ниже кто-то криво приписал «ВИГО ПРИДЁТ». Мел ложился на старый кирпич неохотно, крошился, и буквы выходили обсыпанными, будто их припорошило снегом.
Свечи Тако расставил всюду, где нашлось место: на трубах, на полках, на перевёрнутом ведре. Воск капал на железо и застывал бледными кляксами. Курильница дымила сандалом вперемешку с машинным маслом, дым стлался под потолком и цеплялся за балки, от него першило в горле и слезились глаза.
Балахоны отыскались в монастырском сундуке: грубая мешковина, пахнущая пылью и лавандой. У меня рукава свисали на ладонь, у Пико капюшон съезжал на глаза, а Тако подпоясался верёвкой и стал похож на мешок с товаром, который умеет ходить сам.
В свете свечей лицо у Лукаса было красное, усы топорщились, и он несколько секунд открывал рот, как рыба на прилавке, прежде чем из него вырвалось:
— Зачем это всё? — Голос у него сорвался и пошёл эхом по железным стенам. — Я же говорил, ничего такого не требуется! Мы повторяем эксперимент, а не устраиваем шабаш!
Кира не могла сдержать смех. Она отвернулась к стене и от всей души расхохоталась.
— Мы просто хотели немного украсить помещение, — сказал Пико из-под капюшона. — Было скучно.
— Господи, и пентаграмма во весь зал!
— Лукас, это ведь не повредит ритуалу? — осторожно спросил я.
— О боже! Нет, не повредит, но...
— Ну и отлично. Тогда начнём.
Лукас перевёл дыхание и взял себя в руки.
— Хорошо. Начнём. Но только все слушают меня. Никакой самодеятельности больше.
Я шагнул в центр пентаграммы, стараясь не стереть мел каблуками. Остальные встали полукругом: Пико, Тако, Кира, Кодекс. Лукас поставил идола на табурет, открутил крышку колбы, и в дымном воздухе разошёлся запах старого железа и мёда. Кровь Древнего оказалась вовсе не похожа на кровь: густая, золотистая, она лениво блестела на стенке.
Лукас взял перо, обмакнул кончик и протянул мне.
Капля вышла тяжёлая и упала на язык, как монета. Кисло. Так кисло, что свело скулы, будто я разом съел дюжину лимонов.
И тут в тёмном углу, у самой земли, вспыхнули два зелёных глаза.
В дверь ударили.
Ударили ещё раз, и ржавый засов подпрыгнул в скобах. Дым от курильницы шарахнулся в сторону, будто и он испугался. Кодекс повернул голову к двери, и в его глазницах разом вспыхнули оба огня.
Третий удар вынес створки. Железо с грохотом легло на пол, из-под него брызнули искры, и в проёме показались люди в серых мундирах. За их спинами кто-то держал факелы. Толпа ввалилась в насосную станцию.
Вперёд вышел верзила в кожаной броне. Я узнал его сразу: высокий, широкий, со шрамом через всё лицо. Тобиас. Он был без мундира, в тёмном плаще, в руках сверкал меч.
— Всем стоять! — гаркнул он. — Именем лорда Мортимера!
Пико охнул и зажмурился. Тако попятился, прижимая к груди сумку, будто в ней было что-то, что могло его спасти.
И тут Кира шагнула вперёд и встала между нами и стражей.
— Не сметь! — крикнула она с надрывом. — Я капитан тайной службы Кира Никс. Эти люди под моим надзором. Оружие опустить!
Стражники замешкались. Один из них, молодой, с обожжённой бровью, посмотрел на Тобиаса.
— Слушайте меня, — продолжала Кира. — Сопротивления не будет. Они не станут драться, им нечем. Сейчас стража просто произведёт арест. По всем правилам. Никто не пострадает, я даю слово.
— Что ты творишь? — захрипел Тобиас.
Кира обернулась к нему.
— Они не преступники. Это простые парни, которые... заигрались.
Лицо Тобиаса исказила злоба. Он пронзил Киру мечом. Я даже не сразу понял, что произошло. Кира ещё стояла и смотрела ему в лицо, и вдруг по кожаному корсету расползлось тёмное пятно.
Она сделала шаг ко мне, будто хотела что-то сказать, и осела на пол. Кинжал на её поясе звякнул о камень.
В насосной стало так тихо, что я услышал, как в трубе за стеной падает вода: капля, капля, капля.
Тобиас посмотрел на клинок, потом на стражников.
— Вы все видели, — сказал он громко и отчётливо. — Адепты Виго Ужасного оказали сопротивление при задержании. Капитан Никс погибла. — Он поднял меч. — К сожалению, всех придётся убить. Живыми они нам не нужны.
Стража рванулась вперёд. Тако шагнул навстречу и поднял руки, пытаясь сдаться. Он даже успел что-то сказать, я не расслышал что. Меч вошёл ему прямо в живот. Монах сел на пол, зажимая рукой рану.
Я стоял в центре пентаграммы и не мог пошевелиться. Кислота на языке ещё держалась, а тело уже не слушалось: ноги приросли к камням, руки висели, как чужие.
Кодекс выбежал вперёд, к стражникам. Чёрный плащ развернулся за ним, как крыло. Первого стражника он поднял в воздух и одним движением выкинул из окна. Второго ударил открытой ладонью под подбородок, и я услышал сухой стук зубов. Третий успел замахнуться мечом, но металлическая рука перехватила его в воздухе, отобрала и бросила на пол, а затем хозяин меча полетел следом, головой в чугунное основание насоса.
Кодекс двигался между стражниками, и они падали по одному, как кегли: жужжание его механизмов, металлический лязг, глухие удары, и всё это в дыму.
Тобиас поднял меч. Кодекс повернулся и ударил его в грудь обеими руками сразу. Здоровяка отбросило к стене. Кирпич у него за спиной лопнул, штукатурка посыпалась белой мукой. Он поднял голову. Из разбитой губы текла кровь, но глаза были спокойные, будто он всё это ожидал.
— Старое железо, — рявкнул Тобиас.
Он поднялся, вытер рот тыльной стороной ладони и достал из-за спины второй клинок, короткий, с лезвием, исписанным синими рунами. Руны засветились сразу, и в дымной полутьме лезвие стало похоже на полосу ночного неба.
Кодекс выставил руки.
Тобиас ударил коротко, снизу вверх, и синий свет прошёл через металл так легко, будто это был кусок масла. Правая рука Кодекса отвалилась у локтя и упала на пол. Из обрубка вылетел сноп искр и погас в луже.
Второй удар отсёк ему левую руку. Третий прошёл по шее, и голова автоматона, чёрная, с двумя гаснущими огнями, покатилась по полу и остановилась у моих сапог. Тело ещё продолжало стоять, будто не знало, что ему делать, а потом медленно осело, звякнув о пол.
Кто-то закричал, я не понял кто. Стража снова двинулась вперёд, и я увидел, как Пико, маленький и смешной в своём мешке, попытался бежать. Его ударили в бок, он вскрикнул тонко и жалобно.
Лукаса достали у дальней стены. Он схватил тяжёлый гаечный ключ и успел даже замахнуться. Я видел его красное лицо, распахнутые глаза и усы, растопыренные, как всегда. Потом и его не стало.
Всё это было слишком быстро. Я хотел закрыть глаза и не мог.
Кира лежала на боку, подтянув колени. Её кровь уже дошла до белых линий пентаграммы и медленно в них впитывалась. Она подняла голову, нашла Тобиаса и прохрипела:
— За что... брат?
Тобиас присел рядом с ней на корточки и ответил спокойно, без злости, как отвечают на вопрос о погоде:
— Я устал жить в твоей тени.
Он встал и добил её одним ударом, коротким и точным, как ставят точку.
Потом посмотрел на меня.
Я стоял в центре пентаграммы, в длинном балахоне, с онемевшим языком, и в голове у меня было пусто и светло.
— Виго Ужасный, — ухмыльнулся Тобиас. — Всё-таки нашли.
Он шагнул ко мне и ударил в живот.
Клинок вошёл мягко, и на секунду я подумал, что ничего страшного не случилось, что меня просто толкнули под рёбра, и я сейчас отдышусь. Потом пришла боль, горячая и широкая, и вместе с ней пришёл холод.
Мои колени подогнулись. Я видел кровь на синем свете рун, чувствовал, как Тобиас выдёргивает меч.
И тогда время остановилось.
Звук ушёл первым: пропал стук воды в трубе, скрежет, чьё-то ругательство, свист воздуха в моей груди. Искры от факела замерли в воздухе, как золотые булавки. Капли крови висели неподвижно. Всё стало почти бесцветным, серым, будто кто-то снял с мира краску и оставил только контуры.
Я лежал на камнях и смотрел, как из тёмного угла ко мне идут два зелёных глаза.
Они были совсем низко. Приближались ровно, без спешки, и когда вышли из тени, я увидел чёрного кота. Большого, важного, с облезлым ухом и хвостом, поднятым трубой.
Он обошёл застывшего Тобиаса, обнюхал его сапог и презрительно отвернулся. Потом уселся рядом со мной на камнях, положил хвост на лапы и посмотрел на кровь, которая висела в воздухе серыми бусинами.
— Архивариус, — догадался я. Язык слушался плохо, но его я узнал сразу, как только увидел это облезлое ухо. — Кот из лаборатории. Тот самый.
— Тот самый, — согласился кот. Голос у него был низкий, с интонацией, будто он всю жизнь читал нотации котятам. — Ну что, пора, Генри...