Лукас замолчал и посмотрел на свои руки. Люмлампа над столом подрагивала, и от этого идол будто шевелил поднятыми руками.
— Итого, — сказал я, чтобы что-то сказать. — Двадцать лет назад вы, сэр, починили автоматона, сломали ребро и завели врага. А теперь предлагаете мне выпить кровь Древнего.
— Одну каплю, — уточнил Лукас. — И не выпить. Нанести. Это разные вещи.
Кира фыркнула и скрестила руки на груди. Кодекс повернул голову к идолу с таким видом, будто уже посчитал наши шансы и результат ему не понравился.
Лукас достал с полки стопку книг, перевязанную тесёмкой.
— Здесь вся научная работа, касающаяся идола, — сказал он, развязывая узлы. — Всё, что удалось исследовать.
— Вот это да! — удивился я. — А где ты это взял?
— В библиотеке, конечно, — пожал плечами Лукас. — Если вы не знали, то все научные исследования там хранятся. Можно взять что угодно на месяц и читать в своё удовольствие.
— А если не вернёшь вовремя? — спросил Пико.
— Тогда библиотекарь найдёт тебя, — сказал Лукас с таким лицом, будто рассказывал страшную историю. — Я не знаю как. Но найдёт. Говорят, у них есть список всех, кто когда-либо задолжал книгу. Он называется «Картотека», и в неё заглядывают только самые храбрые.
— И что будет потом? — дрожащим голосом спросил Пико.
— Тебе лучше не знать.
Лукас развязал верёвку. Внутри лежали книги, толстые тетрадки и несколько пожелтевших гравюр: человек с наполовину стёртым лицом держит в руке фигурку, очень похожую на нашу.
— Действует всё довольно просто, — Лукас ткнул пальцем в строку. — Каплю на язык, идола в руки и держать в голове того, в кого хочешь превратиться. Просто представить себе человека.
— А если как-то неправильно представлю? — спросил я. — Допустим, не помню точно цвет глаз.
— Получится ровно то, что представишь. Но только внешне. Не получится стать великим джином или волшебником. Этот тотем меняет только внешность и размер.
— А можно стать большим как гора? Или маленьким как мышь? — поинтересовался Пико.
— Нет, тут тоже есть предел. — Лукас пожевал ус. — Лучше всего получалось у кота Архивариуса. Но добровольцы потом практически не меняли свою общую массу.
— А сколько держится это... превращение? — спросила Кира.
— Два часа. Максимум. Потом всё возвращается на место. Бонусом идёт головная боль.
— Всего? И как мы собираемся заменить Мортимера? — спросила Кира.
— Думаю, этого вполне достаточно, — ответил Лукас. — Нужный человек не в том месте может перевернуть мир.
Идол стоял между чашками и смотрел куда-то мимо нас, в тёмный угол. Мне на мгновение показалось, что там появилось два светящихся зелёных глаза. Они вспыхнули и сразу исчезли.
— Завтра, — сказал я. — Попробуем завтра.
Кира посмотрела на меня так, будто я только что добровольно вызвался на эшафот. В общем, это было недалеко от правды. Кровь Древнего — не игрушка. Никто не знает, что у них на уме. Но мне ужасно хотелось попробовать перевоплотиться в другого человека. Хотя бы разок.
— Хорошо, значит, завтра вечером, — неожиданно легко согласилась Кира. — Соберёмся здесь или нужно какое-то особое место? С пентаграммами, кровью девственниц...
— Нет, это всё не нужно, — раздражённо заметил Лукас. — Но я всё же предлагаю выбрать помещение побольше. Думаю, насосная станция вполне подойдёт. Не беспокойтесь, мы повторим базовый эксперимент, который до нас делали уже десятки раз.
— Отлично! — воодушевлённо сказал Пико. — Завтра как раз наша настоятельница напечёт пирогов на праздник. Думаю, смогу взять несколько и угостить всех.
— А что за праздник? — спросил я.
— День Несделанного, — охотно сказал Пико. — Святой Хью однажды просидел на крыльце от рассвета до темноты и не сделал ровным счётом ничего. Позже это признали одним из тысячи его подвигов. С тех пор раз в год мы целый день ничего не делаем. Совсем ничего. Ну, кроме пирогов.
— А в чём подвиг? — усомнилась Кира.
— В этом большая философия, — с готовностью сказал Пико, будто ждал этого вопроса с самого утра. — Святой Хью сидел на крыльце и видел, что вокруг всё делается неправильно. Кто-то воровал, кто-то врал, кто-то подметал двор не с той стороны. А он даже не пошевелился.
— То есть целый день ему было лень что-то делать, — сказала Кира.
— Он смирился с реальностью, — обиделся Пико. — Это большая разница. Настоятельница говорит, что встать и всех критиковать может любой дурак. А попробуй просидеть двенадцать часов и никого не поправить.
— У меня бы не вышло, — признал я.
— У меня тоже, — вздохнул Пико. — В том и подвиг.
На том и разошлись. Лукас убрал идола в дыру за верстаком и долго возился с панелью, пока она не встала ровно. Кодекс ушёл первым. Он за весь вечер не проронил ни слова. Пико довёл нас до люка и подал мне руку.
— Завтра будет интересный день, — сказал он. — Мы так давно собираемся, что я, если честно, и не ожидал, что что-то получится.
— Никогда не теряй надежду, Пико, — весело сказал я.
На улице было довольно холодно, хотя до зимы было ещё далеко.
— Проводи меня до дома, — сказала Кира, когда люк за нами закрылся, — сегодня темно.
— Я думал, ты сама кого угодно проводишь.
— Сегодня я немного устала.
— Могу предложить ресторан, — сказал я. — Правда, у меня нет денег.
— В ресторан после канализации? Пожалуй, я не настолько отчаянная.
— Есть ещё театр. Я знаю, как можно без билета пройти в зал.
— Генри.
— Да?
— Просто погуляем.
Мы пошли по тёмной улице, которая вела к кварталу, где дома стояли так плотно, что между ними не поместилась бы и телега. Под ногами хлюпало. Люмлампы горели через одну, и от этого казалось, что город прищурился.
Навстречу попался фонарщик с лестницей на плече. Он поздоровался с Кирой как со знакомой и пошёл дальше. Я подумал, что знакомые у неё, наверное, во всём городе.
Всю дорогу было ощущение, что за нами следят. Я оглянулся. Улица за спиной была пуста, только лужа блестела между камнями, как разлитое масло. И всё-таки кто-то там был. Иногда я мельком замечал его глаза: два зелёных огонька прямо у самой земли. Наш преследователь был явно низкого роста. В голове почему-то сразу всплыли образы оборотней из сказок.
Чтобы не думать о преследователе, я решил думать о ерунде.
— Кира, тебе никогда не казалось, что за тобой следят? — спросил я как можно беспечнее.
Она не сбавила шага.
— Тогда тебе к лекарю, — сказала Кира. — Тут за углом принимает один. Втирает крем в голову и выписывает покой.
— Покой?
— Тебе не понравится. Придётся лежать.
— И сколько?
— Пока не перестанешь слышать шаги за спиной.
Я решил не спрашивать, откуда она это знает. Мы прошли ещё квартал, и я ни разу не оглянулся. Мы вышли к торговым рядам, и Кира заговорила снова. Голос у неё был уже другой, без всякой усталости.
— Я тяну дольше, чем это следовало, — серьёзно сказала девушка. — Мортимер ждёт отчёт. Ему не нужен мой восторг, ему нужны имена и адреса.
— И что ты напишешь?
— Правду. Обо всём, что видела. Генри, пора заканчивать с этим спектаклем. Я серьёзно.
— Может, их просто предупредить? — спросил я. — Посмотри на этих бедолаг. Ну какие это адепты Виго Ужасного? Они просто хотят немного справедливости.
— Так всё и начинается, Генри. Они хотят внести хаос, расшатать рабочий механизм. А дальше что? Кто из них способен построить новое общество?
— А гильдии, конечно, могут, — язвительно заметил я.
— Они как раз могут. У граждан есть работа, крыша над головой, уверенность в завтрашнем дне. Преступность невысокая. Людей не похищают среди бела дня...
Я посмотрел на Киру пронзительным взглядом.
— Ну, обычно не похищают. В общем, это общество не идеально, но оно живет полноценной жизнью. А что хочет Лукас? Революции? Гражданской войны?
Я подумал, что, пожалуй, она права. Но все же кое-что можно было бы и поменять.
— Они пьют чай, играют в карты, — сказал я. — Что они сделали плохого? Наклеили листовки? Ты видела хоть одного злодея, который клеит листовки?
— Злодеи бывают разные.
— Да брось. Один бывший профессор, блаженный монах и машина с манерами.
Кира не засмеялась, но уголок рта у неё дёрнулся.
— Их судьбу решит Мортимер, — сказала она. — И давай закроем эту тему.
Она свернула в переулок, где над дверью висела вывеска «Шкатулка». В витрине за мутным стеклом лежали медные ключи, чучело совы без одного глаза и три шахматных короля. Внутри пахло пылью и воском. За прилавком сидел худой старик в очках на шнурке и раскладывал пасьянс.
— У вас есть сушёная лягушка? — спросила Кира.
Старик не поднял головы.
— Какая?
— Так, что поймала золотую стрелу.
— Что вы хотели? — спросил он, откладывая карты.
Я догадался, что это были пароль и ответ. Все эти шпионские игры были на одно лицо. Могли бы придумать что-то, что не похоже на бред сумасшедших.
— Доставить шкатулку. Срочно, — сказала Кира.
— За срочность беру двойную плату.
Она положила на прилавок сложенную вчетверо бумажку и несколько монет. Старик сгрёб всё ладонью так быстро, будто ловил муху.
— К утру будет ответ, — сказал он нам в спину.
На улице Кира выдохнула.
— Завтра получим инструкции, — сказала она. — И не вздумай их предупредить.
— Обижаешь.
— Я серьёзно, Генри.
Я шёл рядом, смотрел на свои сапоги и очень старался не думать о том, что завтрашний вечер мне нравится больше, чем всё, что было до него.
У моста она остановилась. Перила были мокрые, под ними шумела вода, не река, а сток, но шумел он солидно.
— Зачем ты мне это рассказала? — спросил я. — Про отчёт, про Мортимера. Могла бы промолчать.
— Могла. — Кира смотрела вниз. — Ты бы всё равно узнал. И решил бы, что я тебя обманываю. А я не люблю, когда меня ловят на обмане члены команды. Это непрофессионально.
Она отпустила перила.
— Ты знаешь, откуда я?
— Из разведки.
— До разведки.
Кира показала на полуразрушенное здание приюта.
— Серые стены, серые простыни, серые сёстры, — продолжала она. — Мы попали в приют с братом. Ты его видел. Тобиас. Он старше на два года, но храбрости в нём было на троих. Мы сбежали, когда мне было двенадцать. Он умел считать до ста и не бояться темноты. Я умела другое.
— Что именно?
— Быстро бегать и делать жалобные глазки. Год мы жили на улице. Спали на трубе у прачечной. Тобиас таскал уголь, а я таскала кошельки. Он об этом не знал, а если и догадывался, то виду не подавал.
Мы немного помолчали.
— Мне было четырнадцать, — продолжила Кира, — когда я обчистила человека в сером пальто. Он поймал меня за руку. И спросил, знаю ли я, что теперь будет. Я сказала: вы отведёте меня в участок, а я заплачу. Он засмеялся и ответил, что таких, как я, не сажают. Таких учат.
— И ты согласилась?
— А что мне было терять? Трубу у прачечной?
Мост кончился, и под ногами снова зачавкали камни.
— Его звали Ганс, глава тайной службы при Мортимерах. С тех пор я тоже служу этой семье, — сказала она.
— И как тебе у него жилось? — спросил я.
— Не просто. Он готовил себе замену и никогда не поддавался сантиментам.
Мы свернули к пекарне, над которой она снимала комнату. Кира достала ключ и немного постояла, глядя на зелёную дверь.
— Не жалей меня, — сказала она.
— И не думал. Я тоже в каком-то смысле дитя улиц. Только работаю не кулаками, а головой.
Она усмехнулась, коротко и неожиданно мягко. Потом коснулась моего рукава, будто проверяла, крепко ли пришит, и вошла. Дверь закрылась плавно, почти без звука.
В ночлежку идти не хотелось. Там меня ждала очередная битва за койку и ужасная овсяная каша, которую я до сих пор помню на вкус. Я решил заночевать на вокзале, где были длинные лавки и тёплые трубы.
Вокзал в Лите никогда не спал, и это его главное достоинство. Он соединял город с рудниками. Многочисленные рабочие постоянно прибывали и убывали. Носильщики катили тележки, возле касс храпел человек, обнявший чемодан, как родственника. Я нашёл лавку в углу, под часами, положил плащ под голову и стал слушать объявления. Голос у диктора был звонкий, противный. Было совершенно непонятно, что он конкретно говорит. Но я всё же заснул.
Разбудил меня удар сапогом, довольно болезненный тычок.
— Это он, — сказал кто-то сверху. — Точно он, смотри.
Я протёр глаза. Надо мной стояли двое в форме городской стражи, оба с дубинками. Один держал бумажку, на которой был нарисован портрет Виго Ужасного.
— Похож, — сказал он.
— Бороды-то нет, — сказал второй.
— Бороду он мог сбрить.
— Да нет. Быть не может. Виго брутальный, а это просто какой-то бродяга.
Пока они спорили, я прикинул варианты. За спиной стена, слева чьи-то чемоданы, справа человек, который спал так крепко, что не заметил бы и взрыв бомбы.
— Гражданин, пройдёмте в участок, — сказал стражник. — Для выяснения личности.
— С удовольствием, — сказал я и посмотрел ему за плечо. — О боже! Поезд сошёл с рельсов!
Они обернулись.
Я ловко перепрыгнул чемоданы и побежал что есть мочи. По дороге сбил лоток с пирожками, извинился, обежал тележку и выскочил на платформу, где шипел паровоз, а из вагонов пахло углём и чужими обедами. Свисток за спиной стал громче и ближе.
— Держи его! — кричали в два голоса.
Я нырнул под вагон, вылез с другой стороны и выскочил из здания. Впереди тоже прогуливались полицейские. Очень много. Видимо, был какой-то рейд. Я увидел водосточную трубу, прикрученную к стене, и полез. Труба была холодная, скользкая и, честно говоря, не рассчитана на человека с моим питанием. Но страх делает из актёра спортсмена. Стражники заметили меня и полезли следом. Труба заходила ходуном.
Я потерял равновесие и провалился в окно, вместе с рамой, стеклом и половиной подоконника. Приземлился на старый пушистый ковёр, сверху посыпались осколки. На диване сидела старуха и безмятежно курила кальян. Она посмотрела на меня, потом на разбитое окно, потом опять на меня.
— Помогите! Насилуют!
Я вскочил и рванул к двери. Старуха оказалась проворнее. Она зацепила мою ногу клюкой, и я растянулся на полу. По затылку тут же прилетело. Раз, другой, третий. Она била размеренно, как молотобоец, и приговаривала что-то про молодёжь и насильников.
Я выдернул ногу, вскочил, вывалился в коридор, оттуда на лестницу и помчался наверх через две ступени.
Снизу донёсся голос старухи. Крепкий, хорошо поставленный, с той уверенностью, какая бывает у людей, ни разу в жизни не сомневавшихся в своей правоте.
— Он изнасиловал меня и забрал все драгоценности! Ловите его!
Наконец я выбрался на крышу. Дома в Лите стоят близко, но не настолько, чтобы можно было по ним прыгать. Я побежал вдоль и не нашёл способа спуститься. Под ногами хрустела черепица, одна пластина поехала, и я успел схватиться за трубу, прежде чем уехал вместе с ней вниз.
— Стой! — гаркнули сзади.
На крышу, грязно ругаясь, лез первый стражник, за ним карабкалась вторая каска.
Подо мной была улица, в которой я различал только пятна света. Я всю жизнь боюсь высоты, но сейчас нужно было действовать решительно.
Впереди, над переулком, тянулись тросы. По ним шёл зелёный вагончик фуникулёра — последний, ночной, почти пустой. Он двигался медленно, но не настолько, чтобы это имело значение.
— Не надо, — сказал я себе. — Ты приличный человек. У тебя есть долги.
Вагончик подошёл ближе. Я разбежался по черепице и оттолкнулся.
Летел я, наверное, меньше секунды, но за эту секунду успел вспомнить всю свою короткую жизнь. И даже пару моментов, которых точно не было на самом деле. Приземлился я животом на крышу вагончика, вцепился в железный край и пообещал себе больше никогда так не делать.
Внизу проплыла площадь, потом рынок, потом тёмная полоса канала. Фонарики стражи остались позади и стали похожи на светлячков.
Я перевалился через борт, сполз в вагончик. Там рухнул на лавку и вытянул ноги. Внутри до сих пор всё дрожало. Я хотел было придумать что-нибудь остроумное про то, как ловко всех обманул, но ничего не пришло в голову. Тело гудело, ладони саднило, на затылке росла шишка размером с грецкий орех.
Я закрыл глаза на секунду и провалился в сон.
Над городом висела воронка. Огромная, медленная, она поднималась от самых крыш и уходила вверх, к розовому свету. В воздухе не было ни ветра, ни холода.
Я стоял на мостовой и не мог пошевелиться. А из темноты на меня смотрели два зелёных глаза.