Двадцать лет назад я был другим человеком. Ну, по крайней мере, я был гораздо стройней. И это, пожалуй, самое существенное отличие. Я только закончил университет и, полный надежд, опустился на самое дно науки – раскопки в Болотах Духов. Наука — это, пожалуй, единственная область, где ты можешь двадцать лет учиться, чтобы потом копать ямы в болоте и с воодушевлением называть это «полевой работой». Днем я занимался исследованием артефактов, а вечерами сидел у костра с работягами. Мы пили вино, пели под гитару и травили байки.
Наша лаборатория находилась глубоко под землей, рядом с местом раскопок. Лорд Мортимер был убежден, что неизученные артефакты нельзя было поднимать в город. Что было весьма разумно. Некоторые артефакты могли буквально уничтожить город за считанные часы. В лаборатории было почти всегда темно и душно. Единственный лифт на поверхность работал только раз в месяц. Питаться приходилось консервами или местными грибами, от которых у всех глаза становились зелёными. Консервы были трёх видов: «мясо», «не мясо» и «лучше не спрашивай». Я всегда выбирал третий. Он был самым честным.
Говорят, земля тут была пропитана кровью К`Ри, очень жуткого Древнего. Ученый совет же считал, что эти слухи были беспочвенными. Да, рабочие часто видели странные сны, слышали голоса, испытывали галлюцинации. Иногда они сходили с ума и объединялись в культ. Но это не было доказательством проклятия Древнего. Всё списывали на усталость и влияние лун.
Стены лаборатории были плотно увешаны схемами и зарисовками артефактов, на подоконнике выстроился ряд банок с образцами — камни, щепки, фрагменты металла, добытые на раскопках. Снаружи всё время было шумно: звенели вагонетки, кричали рабочие.
Я сидел за своим столом и разбирал записи о Перчатке Властителя — вернее, пытался разобрать почерк предыдущего исследователя, который, судя по всему, писал левой рукой в полной темноте. Позже я узнал, что этот парень и правда был левшой. А ещё в их смену отрубился люмпривод. Но это не оправдывало те каракули, которые он оставил после себя.
— Лукас, иди сюда, — позвал меня мой коллега Октулус, он сидел за своим столом у противоположной стены. — Ты должен это увидеть.
Октулус Вейн в двадцать пять лет был именно таким, каким и должен быть блестящий молодой учёный из знатного рода: красив, уверен в себе, с той особой небрежностью в движениях, которую не купишь, а только наследуешь. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны, сюртук без единого пятна — что само по себе было чудом в нашей лаборатории. На столе перед ним стояла небольшая клетка, а рядом с ней — тотем. Небольшой, тёмный, покрытый красным узором, который не давался никакой классификации.
Я подошёл. В клетке сидел огромный чёрный кот, которого мы звали Архивариусом за привычку грызть документы. Его нашли прямо здесь, на раскопках. Поначалу его подкармливали, гладили. Чёрный кот был единственным в лаборатории, кто ел больше нас, спал дольше нас и при этом не написал ни единой научной работы. Мы все ему завидовали. Но однажды пушистый разбойник расколотил ценный артефакт и профессор Клавий, глава учёного совета, "приговорил" беднягу на месяц быть нашим подопытным. Он с недовольной мордой осматривал нас своими ярко-зелёными глазами. Октулус взял тонкую иглу, подцепил маленькую каплю золотистой жидкости. Тотем вдруг откликнулся — не светом, не звуком, а чем-то, что я бы назвал «вниманием». Словно вещь проснулась и посмотрела на тебя.
Октулус поднёс иглу к клетке. Архивариус понюхал, и демонстративно отвернулся. Однако, Октулус просто вытер иголку об чёрную шерсть и достал вторую клетку - с мышами. Кот немедленно развернулся. Он смотрел на мышей секунды три — с той сосредоточенностью, которая бывает только у очень голодных и очень уверенных в себе существ. Потом сунул лапу между прутьями. Лапа не достала. Он попробовал ещё раз, немного иначе. Потом сел, облизнулся и посмотрел на Октулуса с выражением, которое у людей называется «ну и гад же ты».
А потом случилось что-то совершенно необыкновенное. Животное начало меняться. Плавно, как воск под огнём. Морда вытянулась, шерсть посветлела и стала короче. Через несколько секунд в клетке сидела маленькая черная мышка.
Октулус открыл задвижку. Архивариус-мышь проскочил к клетку к другим. Подбирался осторожно, без резких движений. Мыши забеспокоились, начали обнюхивать новичка. Глаза Архивариуса сверкнули красным, он схватил одну из мышей и начал одновременно увеличиваться в размерах, превращаясь снова в черного кота. Пока хищник окончательно не вернулся к своим размерам, он с добычей в зубах спокойно протиснулся в свою клетку.
— Он меняет облик и размер, — сказал Октулус спокойно, как будто только что показал фокус с монеткой. — Это просто удивительно. Я уже вижу свою диссертацию.
Я смотрел на существо в клетке и думал о том, что наука — это замечательная вещь, но иногда она требует, чтобы ты сделал шаг назад и очень внимательно посмотрел на то, что натворил. Было тяжело даже представить весь потенциал такой вещицы.
— И теперь он сможет делать это когда угодно? — спросил я.
— Нет, это только на один раз. — Октулус прикрыл клетку тканью. — Но теоретически тотем можно использовать повторно. Нужно только понять общий принцип.
Я уже открыл рот, чтобы рассказать свои мысли по этому поводу, когда дверь лаборатории открылась.
Вошёл профессор Клавий — наш руководитель, маленький человек с огромной бородой и привычкой говорить так, будто диктует протокол заседания. За ним шла девушка.
Рыжие волосы были распущены, что само по себе было нарушением академического дресс-кода. Синие глаза. Спокойный взгляд человека, который вошёл в незнакомое помещение и уже успел его изучить. Она осмотрела лабораторию с искренним любопытством.
— Господа, — сказал профессор Клавий тоном человека, зачитывающего официальный документ, — позвольте представить вашего нового коллегу. Фейра Мортимер. Она будет работать с нами над классификацией артефактов третьей группы.
— Просто Фейра, — добавила девушка и слегка кивнула. Видимо, она немного стеснялась родства с королевской семьей.
Мы познакомились. Октулус поклонился с той изящной небрежностью, которая у него всегда выходила без усилий. Я представился, уронил карандаш, поднял его и представился ещё раз на всякий случай.
Профессор Клавий объяснил задачи на сегодняшний день, и ушёл, оставив нас троих. Мы провели небольшую экскурсию Фейре и дали ей несколько минут на то, чтобы осмотреться. Октулус подал мне знак отойти к окну.
— Ты знаешь, кто это? — тихо спросил он.
— Она только что представилась.
— Мортимер, Лукас. — Октулус произнёс это с особой интонацией, как будто фамилия была не фамилией, а ключом к сейфу. — Дочь лорда Мортимера.
Я посмотрел на девушку, которая в этот момент без всякого страха изучала клетки с выражением спокойного профессионального интереса.
— Понятно, — сказал я. Хотя, было не совсем понятно, к чему клонит мой коллега.
— Это мой шанс, — сказал Октулус. В его голосе не было романтики. Была арифметика. — Понимаешь? Высшая лига, Лукас. Один правильный шаг — и всё, что мы здесь делаем, перестаёт быть работой за скромное жалованье.
— Ну, удачи, — только и сказал я. Что мне ещё оставалось — спорить с человеком, который только что превратил кошку в мышь?
Но я отметил про себя, что раньше Октулус говорил о науке иначе, как о призвании. Что-то изменилось — тихо, незаметно, как смещается фундамент под старым домом.
***
Я провожал Фейру до выхода из Академии в тот же вечер — случайно, потому что нам оказалось по дороге, и потом ещё раз случайно на следующий день, и ещё раз через день после. И постепенно случайность превратилась в привычку, а привычка — в то, чему я не знал точного названия, но от чего не хотел отказываться. Я ей рассказывал о раскопках, травил шахтёрские байки. Она внимательно слушала и улыбалась. Она была прекрасна, как лучик солнца и умна, как настоящий ученый. Фейра говорила медленно, обдумывая каждое слово, как истинная аристократка. Не перескакивала с темы на тему, не позволяла себе употреблять бранные слова. Проявляла искренний интерес, но никогда не подпускала к себе ближе, чем следовало.
Октулус наблюдал за нами. Я это чувствовал, не оборачиваясь. Он тоже как мог ухаживал за новенькой. Угощал вином, звал на концерт местной самодеятельности. А это, между прочим, было единственное развлечение в зоне раскопок. Люди тут работали на износ и не особо стремились к романтике. Впрочем, Фейра тоже. Она принимала наши ухаживания, но держалась на расстоянии. Для этой девушки важней всего была наука. Иногда мне казалось, что её сердце все же таяло в те редкие романтические минуты, когда мы были вдвоем. Но, возможно, это было просто моим юношеским воображением. Так или иначе, наши прогулки скрашивали служение науке.
***
Однажды утром меня арестовали прямо на рабочем месте. Мы как раз искали Архивариуса. Этот разбойник умудрился сбежать, оставив в лаборатории настоящий погром.
К нам зашли двое людей в форме городской полиции и один в штатском. Они не объяснили ничего. Позже, на допросе я узнал, что произошла крупная диверсия на исследовательском складе. Случился пожар, трое раненых, свидетели видели человека с моим описанием. Я, конечно, пытался доказать, что не виноват. Но полицейских это не устраивало. Они только хмыкали и обещали «поговорить по-другому». Хотя, меня вызывали на допрос потом раз десять и, если честно, они проходили абсолютно одинаково. Буквально слово в слово.
Камера была маленькой, с одним узким окном под потолком, через которое было видно только кусок стены соседнего здания. Я просидел там двое суток, разговаривая сам с собой и убеждаясь, что это не лучший собеседник из возможных.
Потом пришёл Корвус Квинт, известный сыщик. Высокий, в шляпе и сером костюме, застёгнутом на все пуговицы. Он сел напротив, положил на стол тонкую папку и посмотрел на меня так, будто уже прочитал ответы и теперь просто проверял, совпадут ли они с тем, что я скажу.
— Расскажите мне о вечере четырнадцатого, — сказал он тихо.
Незнакомец не был из тех людей, кто кричит и о чем-либо спорит. В нем чувствовалась особая сила, духовный стержень. Я рассказал все, что случилось со мной в тот день. Собственно, ничего особенного и не случилось. Он слушал, не перебивая, не записывая — просто смотрел. Это было неприятнее любых вопросов.
Потом он сказал:
— У вас есть свидетели того, где вы были в промежутке с восьми до десяти?
— Фейра Мортимер, — сказал я. — Мы... гуляли тут недалеко.
Он кивнул, как будто это уже знал.
— Есть и другие, — добавил Квинт. — Трое человек видели вас у северного рынка в восемь сорок пять. Склад подожгли ровно в девять. Оттуда бежать полчаса. И это при условии, если бы вы были профессиональным спортсменом. Невозможно.
Я молчал.
— Кроме того, — продолжил он, — при совершении диверсии злодей получил ранение. Его правая рука загорелась. — Он посмотрел на мои руки, лежащие на столе. — У вас нет раны, Лукас.
Он встал.
— Но у вашего коллеги, Октулуса Вейна, она есть. Он перевязал её сам, но неаккуратно. И у него был мотив, который он, по всей видимости, счёл достаточным поводом.
Квинт подобрал папку.
— Я сделаю всё, чтобы вытащить вас отсюда, — сказал он. — И мы найдём Вейна.
Но они не нашли. Октулус исчез раньше, чем за ним пришли. Однако, через месяц меня отпустили. Очень просто и обыденно. Так, словно ничего такого и не случилось. Я просто расписался в журнале и вышел из здания полиции. Снаружи тоже никто не встретил. В такие минуты особенно чувствуешь одиночество.
Если честно, я не думал, что Октулус вернётся, ведь его объявили в розыск. И это была моя главная ошибка. Я не учёл, что он не умеет проигрывать.
Октулус окликнул меня у погрузочной площадки — чужим голосом, чужим лицом. Профессор Клавий попросил помочь ему. Я не сразу заметил подвох. Мы сели в вагонетку и отправились к южной зоне раскопок. Тогда он напал на меня. Его глаза сверкали красным огнем, прямо как у кота Архивариуса, который охотился за мышкой. Октулус был чертовски силен. Кулаки были словно стальные. Мы дрались в вагонетке, которая летела над пропастью. Сил у Октулуса было много, он явно выигрывал поединок. Вагонетка раскачивалась, металл гудел, внизу в темноте угадывалось дно ущелья, и я думал только о том, чтобы не смотреть вниз, потому что от высоты у меня темнеет в глазах. Я схватился мертвой хваткой за его одежду. И мы оба упали. Падение было быстрым и закончилось кромешной темнотой.
Я очнулся на дне.
Было темно, сыро, пахло ржавчиной и стоячей водой. Левая нога не слушалась. Ребро при каждом вдохе напоминало о себе пронзительной болью. Октулуса не было видно — то ли ушёл, то ли его откинуло куда-то в сторону.
Я лежал и смотрел в потолок ущелья. Всё думал, что это, пожалуй, самый неудачный финал для молодого учёного.
Потом я услышал звук.
Слабый, механический — что-то между тиканьем и жужжанием. Я повернул голову.
В нише между двумя каменными блоками, наполовину занесённый щебнем, лежал автоматон. Его механическое тело слегка вибрировало, но не могло пошевелиться. Голова запрокинута, глаза не подсвечивались.
Я смотрел на него долго.
Потом сел, опираясь на стену, и встал — нога болела так, что я был вынужден сказать несколько слов, которые не принято говорить в научных кругах. Добрался до ниши. Опустился рядом.
Автоматон был сломан, но не разрушен. Его создали очень давно. Я смотрел на механизм, и пальцы сами начали двигаться — привычка учёного, который не может оставить сломанную вещь в покое.
Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, три. Но я наконец понял причину поломки. Красные глаза вспыхнули. Автоматон сел. Повернул голову. Посмотрел на меня. Затем он проговорил несколько фраз на неизвестно мне языке. Это было похоже на пробуждение. Только не человека, а очень старого механизма, который не помнит, зачем его создали. Я знал это чувство и даже иногда его испытывал.
— Меня зовут Лукас, — сказал я. — Я тебя починил.
Ещё одна пауза. Красные огни смотрели на меня без выражения.
— Добрый день, — сказал автоматон. — Как поживаете?
Я посмотрел на щель наверху.
— Да всё хорошо. Только меня сбросили с вагонетки, и я не знаю, где нахожусь. А ещё у меня явно несколько переломов. Может, того хуже, — сказал я.
Автоматон встал. Он был выше обычного человека на голову и двигался с той странной точностью, которая бывает только у очень старых механизмов. Наши предки всё-таки были непревзойдёнными инженерами. К сожалению, все знания были давно утрачены. Автоматон подхватил меня — легко, как будто я весил не больше своих записных книжек, — перекинул через плечо и пошёл в темноту.
— Ай! Полегче, — простонал я. Тело буквально взвыло от боли.
— У меня нет данных по обращению с ранеными людьми, — ответил автоматон. — Вы классифицированы как «тяжёлый предмет, требующий бережной транспортировки».
— О! Спасибо. Очень приятно.
— У тебя есть имя? — спросил я где-то на третьей минуте этого путешествия, потому что молчать было неловко.
Автоматон ответил. Его имя на чужом языке звучало крайне сложно.
— Я назову тебя Кодекс, — сказал я. — Ты не против?
Пауза.
— Я не знаю, что значит «не против», — сказал он наконец. — Но «Кодекс» — допустимо. Можешь называть меня так.
Я улыбнулся.
Лагерь рабочих мы нашли довольно быстро. Кодекс шёл уверенно, как будто знал дорогу, хотя откуда ему было её знать — я до сих пор не понимаю.
Следующий месяц я провел в госпитале. После профессор Клавий настоял, чтобы я отправился наверх, в оплачиваемый отпуск. Октулуса и Фейру я больше никогда не видел. Меня перевели в другую группу учёных, в которой я и проработал до восстания. Но это уже совсем другая история.