Лабораторный комплекс, НИИ «Сфера», Голицыно-2
29 октября 2074 года, 19:56
Стекло, сталь и вымороженный воздух — таким был мир внутри «Сферы».
Коридоры института напоминали аорты живого организма, по которым текла стерильная энергия света. Люминесцентные лампы гудели под потолком, отражаясь в безупречно отполированных полах, где даже шаг казался преступлением против порядка.
За прозрачными стенами лабораторий, как диковинные рыбы в аквариуме, двигались учёные. В одних кабинетах мужчины и женщины в белоснежных халатах — таких же безликих, как и они сами, — обменивались короткими, рублеными фразами, синхронно занося данные в терминалы. В других — сосредоточенные, словно юные фанатики, препарировали свежие прототипы: кибернетические импланты, что так и не прижились в человеческих телах; пульсирующее энергией «Сребро» оружие; и более прозаичные, но жизненно необходимые в поле приборы.
Одним из них был термобраслет, как на запястье Насти — её личный карманный костёр в этом холодном, вечно-дождливом мире.
Конечно, Голицынский филиал не мог сравниться с экспериментальными мощностями Ленинградского отделения «Сферы», но здесь шёл процесс не менее важный — тестирование. Там рождались идеи. Здесь — проверялась жизнь.
— Я уже на пределе, честно, — голос Анастасии прозвучал приглушённо, но каждое слово вбивалось как гвоздь. — Этим корпоративным червям... Выдать бы по «калашу» девяносто седьмой модели да отправить под Варзугу. Пусть от банд мутантов город чистят — глядишь, и отчёты их станут короче, а содержание — ближе к реальности.
— Этих-то? — Мария Яцева коротко хмыкнула. Её глаза, с тёмно-красными, как запёкшаяся кровь, радужками, скользнули по Насте. — Разве что Жарков ещё помнит, с какого конца автомат держать. А вот Утробов… уверена, при виде первого аугментированного после Австралии титана... Да он не вспомнит даже собственный пароль от корпоративной сети.
— В гробу я видала всю эту бюрократическую карусель, — выдохнула Анастасия, остановившись перед дверью с табличкой:
84. ВЕДУЩИЙ ИНЖЕНЕР. ЯЦЕВА МАРИЯ АРТЁМОВНА.
Усталость накатывала волной, тяжёлой и липкой, обещая утянуть на дно.
— Так, хватит себя накручивать, — Мария толкнула дверь, жестом приглашая подругу внутрь. — Тебе нужна передышка. Может, со Светкой в Крым махнёте? Говорят, на Новый год там что-то эдакое готовят.
— Не до отдыха, Маш, — губы Насти дрогнули в подобии улыбки: тусклой, как гаснущая неоновая вывеска. Она ценила эту заботу, как слепой ценит луч солнца — чувствуя тепло, но не видя света. — Эти взрывы... Детский дом в Сыктывкаре. Слышала?
— Слышала, — Мария опустилась за стол, заваленный чертежами и отчётами. Её пальцы коснулись стопки бумаг, но не подняли их. — Элеонора рассказывала. Тебе надо было видеть её в тот день.
Перед внутренним взором Насти всплыло лицо лийки — Элеоноры. Кожа, словно полированная медь, спокойная улыбка, которую они знали с детства. Она души не чаяла в каждом из этих детей, любила как собственных.
Как она смогла пережить это, не сломавшись?
— Как она вообще держится? — спросила Настя, опускаясь на старый кожаный диван. Вопрос был риторическим — таких вопросов в этом мире было слишком много.
— А она и не сломается, — Мария покачала головой. — Она умеет превращать боль в свет. Вера, сочувствие — это её щит. Всегда был, не то что у остальных лийцев. — Она улыбнулась уголками губ. — Такая у неё сила, своя, без мутаций... Может она этому у детей учится, все 80 с гаком лет? У нас?
— Ага, теперь бы нам обратно этому научиться, — Настя бросила на неё взгляд, в котором вдруг появилась тень старой, почти забытой теплоты. — А ты же тогда всё время меня подначивала. Так и норовила ввязаться в потасовку.
— Ну а что? — глаза Марии блеснули озорными искрами. — Надо было понять, где предел моей регенерации. А ты, со своей скоростью, была идеальным испытателем. И единственной, кто не боялась меня ранить. — Она тихо рассмеялась. — Признай, тебе ведь нравилось. Выпустить пар. Почувствовать себя живой.
— Вот этим я и займусь, — Настя подняла глаза, и в них промелькнул огонь. — Когда найду каждого ублюдка, причастного к этим взрывам. Вот тогда и выпущу пар.
— Как там Света? — Мария осторожно сменила тему. Её голос стал мягче, но в нём всё ещё звучала тревога.
— Хах. Всё рвётся в бой, — Настя откинулась на спинку дивана, уставившись в стерильный потолок. — Слишком уж она на нас похожа. В её возрасте мы тоже не умели ждать.
— На тебя, — поправила Мария. — Это ты всегда бросалась в пекло с голыми руками. А я предпочитала сначала просчитать, а потом взорвать с безопасного расстояния.
— Может, и на меня. Потому я и не хочу, чтобы она повторила мои ошибки. Ещё одна такая же «я» — и «Прометей» не выдержит. Система уже трещит по швам.
— Но учить её всё равно надо, Насть, — Мария подошла ближе, остановилась, скрестив руки на груди. В её позе чувствовалась решимость защитницы. — Вспомни, чем всё закончилось с Колей.
— Давай не будем, — голос Анастасии стал плоским и острым, как лезвие. — Свою дорогу он выбрал сам.
— Его на неё толкнул отец, — тихо, но с нажимом сказала Мария. — Он запретил Коле учиться контролировать свой дар. А ты сейчас делаешь то же самое со Светой. — Она опустилась рядом, плечом к плечу. — Пойми, может, именно она сможет сделать «Прометей» лучше. Не разрушить, а исцелить.
Настя долго молчала.
Тишина в кабинете была вязкой, как густой гель. А за дверью кто-то переговаривался на ходу, стрекотали терминалы, тихо вибрировал воздух.
***
Старый аэропорт Петрозаводска
29 октября 2074 года, 23:12
— Ещё раз: почему мы не арендовали автобус? — голос Татьяны дрожал не столько от ветра, сколько от раздражения. Пальцы судорожно сжимали край балахона, пытаясь спасти тело от пронизывающего до костей холода. — И с чего ты взял, что этому старику можно доверять?
Николай покачал головой. Его единственный живой глаз, тусклый и внимательный, словно радар, прошёлся по обшивке самолёта, отмечая каждую новую вмятину и ржавую полосу.
— Потому что твоя боязнь высоты не стоит потерянного времени, — произнёс он устало, но с привычной твёрдостью. — И прекрати сомневаться в Степаныче. Он ни разу нас не подводил.
— Он — нет, — буркнула Таня, смерив взглядом потрёпанный АН-19, чья обшивка была исчерчена подтёками окислов. — А вот его агрегат когда-нибудь подведёт.
— Так, родственнички! — раздался прокуренный, удивительно грубый для такого щуплого тела голос пилота. — Двигайте тушками внутрь! До Ленинграда — как до Луны, а нам ещё засветло надо добраться.
— Опять чудеса на виражах устраивать собрался? — прищурилась Таня.
— Куда там, молодуха! — с хриплым смехом ответил он. — После твоего визга в прошлый раз у меня иллюминаторы лопаться начали! Глянь — аж паутиной пошли!
Громко хохоча, Степаныч, хромая, направился к самолёту. Протез его ноги коротко зашипел — будто выдохнул старый механический зверь, измученный войной и временем.
От этого звука Татьяна поёжилась.
— Если бы под слоем грязи эти трещины вообще разглядеть можно было, Покрышкин недоделанный, — пробормотала она себе под нос, кутаясь плотнее. Её пальцы непроизвольно скользнули к рукояткам кунай — словно к единственному якорю в нарастающем хаосе.
На долю секунды зелёные кристаллы на её предплечьях вспыхнули слабой пульсацией, отзываясь живым, встревоженным биением.
— Не нуди, — отрезал Коля, подхватывая сумку. — Степаныч три кампании прошёл. Австралия, Судан, Китайско-Японская мясорубка — и из каждой выбрался.
Говорит, в Судане на нём сам черт летал. Так что и нас довезёт.
— Угу, выбрался, — пробурчала Таня, шагая за ним. — А самолётик свой, небось, из той мясорубки и пригнал. На память.
Николай тяжело вздохнул, поправляя ремень снаряжения на плече.
Они поднялись по трапу в тесный, пахнущий гарью и металлом фюзеляж.
Внутри было душно и спёрто, воздух густой, как пыльная вата. Металл стен хранил запах старого страха — будто в швах корпуса всё ещё шептались призраки прошлых боёв.
Единственной «роскошью» оставался камуфляж «Сова», выцветший, но когда-то гордо блестевший под прожекторами ангаров.
— Ты снарягу-то проверил? — спросила Таня, устраиваясь на жёстком сиденье, обитом потёртым кожзамом. Тот был холоден и липок от конденсата.
— Да, — коротко ответил Николай.
— Ты не «дакай». Проверь ещё раз.
— Всё в порядке. «Лезвию» можно доверять, — бросил он, садясь рядом.
«"Лезвию" можно доверять. Последние слова, высеченные на надгробии идиота… — саркастическая мысль пронеслась в голове Тани. — Он всегда думает кулаками и старыми обидами. А мне потом расхлёбывать.»
— Бандам никогда нельзя доверять, Коля! — процедила она. — Греблины впарят тебе хоть декабрьский ливень, если учуют деньги. А «Прометей» всегда платит.
— Хватит параноить.
— Проверь. Ещё. Раз, — отчеканила Таня.
Самолёт, на удивление бесшумный для такой развалюхи, тронулся по полосе. Корпус задрожал, словно старик в лихорадке.
— Я не хочу, чтобы из-за пары гнилых проводов мне мозги поджарило прямо посреди подвала «Сферы». И я очень надеюсь, что твой «информатор» нас не кинет.
Хотя записи, что Таня вытянула их архивов «Прометея» прямым текстом говорили, что проект Ковалевской хранится в Ленинграде, её не покидало противное ощущение того, что всё идёт не так. Не по плану. Причём этот план был обречён с самого начала.
Где-то в глубине фюзеляжа с сухим треском оторвалась очередная заклёпка.
***
Москва, проспект Вернадского
30 октября 2074 года, 01:01
«Приду рано, ты ещё спать будешь.»
Тишина в квартире давила, словно толща мёртвой воды, нарушаемая лишь навязчивым гулом неоновой вывески за окном, отбрасывающей на стены синеватые, похожие на синяки, тени.
Анастасия стояла на кухне, вглядываясь в записку, зажатую между пальцев. Бумага была измята — словно из этих беззаботных слов отчаянно пытались выжать хоть каплю утешения.
— Опять в «Гарпию», небось, попёрлась, — голос сорвался на хриплый шёпот, адресованный призракам этой пустой квартиры. — Гнездо цифровых крыс...
Ирония, обжигающая, как разряд оголённого провода, ударила в грудь. Настя до смерти ненавидела эти вылазки Светы в подпольный клуб маргиналов. Но это был её якорь. Единственная ниточка, за которую можно было держаться, зная, где сестра проводит ночи, пока она сама пыталась хоть немного удержать страну от сползания в хаос.
Она зажмурилась, прижав костяшки пальцев к векам. Под закрытыми глазами плясали остаточные изображения — сводки о терактах, списки пропавших, голограммы чиновников с их стеклянными глазами.
Ад, отлитый в форму служебных документов.
Полночь она провела в своём кабинете в «Сфере», вгрызаясь в отчёты, и всё, чего добилась, — ещё более глубокого погружения в трясину собственного бессилия.
С чего начать поиски призрака? Как догнать ветер?
Она швырнула контейнер в микроволновку. Агрегат безжизненно писчал, пока Настя машинально выставляла время — как робот на посту, слишком уставший, чтобы даже притвориться живым.
«Ладно, Игатова, давай по полочкам,» — мысль ударила по сознанию привычной, выученной жёсткостью.
«Все взрывы произошли за пределами СОЗ. При том, что эти ублюдки из культа трубят на каждом углу, что они — её плоть и кровь.»
Настя опустилась на стул, позволив спине сгорбиться под тяжестью дня. Пластик застонал под ней тонким визгом.
«Связей с бандами нет. Отрицают. С нами — тем более, уже бы вычислили. Со складов...» — она мысленно прошла по бесконечным рядам арсенала «Прометея». — «...ни одной пули, ни грамма взрывчатки с наших складов не пропало. Всё чисто.»
Писк микроволновки прозвучал, как выстрел. Настя медленно достала контейнер.
Изнутри поднимался пар, лишь на уровне трагической пародии напоминавший запах борща.
Она ткнула ложкой в багровую жижу, пытаясь отыскать кусочки синт-мяса, чья текстура напоминала не то обугленные обрезки ковра, не то высушенную кожу старого протеза.
«Значит, спонсор. Пришлый. — ложка звякнула о дно. — Кто-то со стороны щедро оплачивает их весёлую деятельность.»
Контейнер с глухим стуком лег на стол. В горле поднимался тяжёлый ком осознания.
«Со стороны...» — это словосочетание повисло в воздухе, обрастая ледяными шипами. Оно означало одно из двух: либо старые «друзья» из ООН снова затеяли подковёрную возню — и взрывы всего лишь прелюдия к чему-то большему. Либо... либо это та самая тень, что шевелится в самых глубоких, не картографированных глотках СОЗ.
А это означало лишь одно.
Пришло время.
Время встретиться с Кариной. Единственной «мирной» связью между Прометеем и СОЗ.
Лично.
Впервые с тех пор, когда Пётр Игатов и Дмитрий Вихров ещё стояли по одну сторону баррикад, а мир был куда шире размеров квартиры и дороги до Голицыно-2.