Семья спешно съехалась в Питере. Ком обреченной нежности не тает в горле. Не в силах более осознавать предстоящую потерю, мучимый умом и сердцем граф понимает заблуждение, увлекающее их к катастрофе. Господи, как же она была права, указуя преступность безумных идей — заблуждений великих. Серебряный аксельбант сверкает слезами подступающего раскаяния, за ними хаос, безнадежный хаос и кровь… «Уехать бы нам, княгиня», — граф обомлел от обмолвки. «Прошу простить великодушно. Я только хотел уведомить вас, графиня, что…»
— Снег, иней, как чисто и светло, милый. — Она прервала молчание. Выходя из кареты, ткнула зонтиком под ноги. Ямка в гнусном крошеве и следы, затопляемые уличной сукровицей, осеняют графа прозрением запоздалым. Тревожный озноб засквозил в лицо. Он впервые увидел страх в очах ея, зазвеневший хрустальной сосулькой, сорвавшейся на крыльцо. Страх? Нет, то ужас! Ужас неслыханного произвола реальности, только сейчас при обмолвке, понятый нутром, да так, что лучше бы и не родиться, не знать своей единственной. Ненасытный демон требует жертвы, уже опрозрачневшей от неминуемости. А, впрочем, так и так погибель. Но ей! Как можно ей? Он сразу поднялся к себе. Недосягаемые образа, теплится лампадка.
— Неужель, Господи, я ведь верил и ведал, что творю! Чьими молитвами, Боже всемилостивый, ступаем на адские жернова. Пылает камин, прислуга еще покорна и кучер нестроптив, но насторожен, еще… Сколь еще дозволено одним воздухом дышать, сколь еще не отнимешь неделимую благость близких душ?
Граф ошалевает от бессилия произнесть… Графиня коснулась плеча, невозмутимо приглашая к позднему ужину. Искрит шампанское, и розы источают благоухание, уверяя в незыблемости порядка, пренебрегая сумятицей душ человеческих. Возлюбленная словно бы радостней, чем в юные годы. Привычная молчаливая беседа взглядов. Их окрестили роковой парой, идеально слившейся воедино, а прочее — игра. Игра света: маски и маски. Нет, она не примет иной участи, еще возможной некоторую пору. Леденящую прохладу где-то в левой груди никак не залить, не унять, не замолчать.
— Извольте, водочки, сударь, — звонкий голосок гимназистки, беззаботной и мудрой.
Годы минуют ее — как хороша! Граф любуется супругой, отвлекаясь на проказы, забывает гнетущую боль, тоску, объявшую мир, лишь кажущийся прежним, как забытое лето в обмороженных зеленых кронах родового парка.
— Богиня, восхитительница ангелов, — Граф шепчет, лукаво заплетая излишнюю бодрость в комплименты, на которые он не так ловок, как многие в свете, язвительно сгоравшие от зависти. Но он предпочитает говорить глупости, пугаясь каждой вздрагивающей минутной стрелкой на старинных часах, которые вот-вот пробьют свое жуткое бремя. Тревога прячется крапленой картой в колоде, вечер разыгрывается, ставки крупнее всех фамильных бриллиантов или… Вдруг это нелепая ссылка на сон, кошмарный сон наяву? Он не помнит ни одного вечера, где бы они так веселились для себя. Гостей нет, да теперь уж не затевают балов и приемов. Упоение мгновением, упование на драгоценную отсрочку. А вдруг незначительный случай переменит волю? Они танцуют самозабвенно, сменяя друг друга у рояля, забыв о клавишах, сближаются в мазурке под неслышные «па», уносятся в вальсе отчаянного восторга. В смутном золоте свеч колеблется эхо полуночной залы, восхищение устроенным шумом утопает в звоне фужеров и всплесках ладоней: «Ах, браво-браво!» Из затаенных глубин, радуясь изречению вслух, слова исторгаются с наслаждением. И это прекрасно! Обретает голос сокровенное. Откровение, высказанное в шутку и с громким смехом, не рассыпается на бессмысленные звуки, не остужая чувств, вселяет надежду — надежду на спасение. Государыня не попустит…
Военный мундир к лицу, уже легкий багаж прикручен к пролетке, хрипят нетерпеливые кони. И голос призывный трубы знает почти наверняка, что граф защитит свою ненаглядную. Прощаясь, она смело поправит его.
— До встречи, до скорой, возлюбленный!
И он безбоязненно смеется и верит в свой единственный шанс.
— Сударыня, я не хотел бы видеть вас вдовой. За вами князь, прощайте!
Смутившийся князь пожал локоток.
— Графиня, я скоро отъезжаю. Город пуст. До последнего я ваш покорный слуга. Ваш супруг просил меня…
Солнце заскользило над парком, трогая оцепеневшие силуэты на мраморе проводивших ступеней. Очнулась улыбка графини.
— Благодарю, милый князь, я остаюсь. Я дома, кто посмеет тронуть? Премилая весна задалась, все образуется. Пойдемте в гостиную, что ж горевать? — Слова звучат утверждением, а не вопросом.
Грустная медлительность прошуршала по мозаике паркета, оттаивая в нежности Шопена. В бессильном гневе князь отмахнулся от ожидавшего кучера и последовал за графиней. В подкатывающих к горлу аккордах все яснее различалась власть герцогини Трагедии, чей триумфально-фатальный бал уже назначен. Вспорхнула белая ажурная накидка на волосах пианистки, играющей не замечая нот, любезно перелистываемых великой княгиней Разлукой, одарившей князя насмешливой улыбкой.
Времена, где друзей не ждут, заполучили власть… Мечется бедная Матренка, не ведая, где бы упрятать графиню. А слуги давно разбежались, да и нянюшка исчезла в лабиринтах дворца.
— Барыня, барыня, стучат, двери ломят.
— Так, поди, открой.
Графиня и не укладывалась спать. Прическа надменно высока, словно сейчас утро дворцовых визитов, вызывающе сверкает бриллиантовое колье, пышные буфы искусно нависают на плечах, локотки сжимая, жесткие кружева в каменьях скрывают точеные запястья. Алфея ощущает багрово-бархатную тяжесть платья обнимающего колени, церемонно сходя по парадной лестнице в залу. Онемевшая Матренка пятится к вырываемой двери, отступает от кованого топота. Пылают факела, запах махорки, стужи и металла, людность и грохот крушения, вопросы к непроницаемому спокойствию хозяйки. Сцепленные на талии пальчики выгибаются от рывка, предательски оголив плечо, интригуя визитеров. Недобрый взгляд изучает классический профиль, холодит взведенной угрозой зашептавшие на ухо подвески: «Этого следовало ожидать».
— Обезумели, хамы, — невольно ответила графиня, вполне владея собой.
Щелчок оглушил. Она смотрит уже со стороны: долго и прочно хрустит ткань, удерживая сникающее тело, цепко сжата обманчивая легкость рукава, обнажив левую грудку, невинно удивленную нелепым обращением. Отшатнувшись, бесноватые, никак не ожидавшие подобного исхода, будто бы бережно укладывают тело на ковер, матерясь, оставляют дом распахнутым. Вьюга заметает еще зеленые, не успевшие состариться рыжиной, листья октября, ощипывает богатые кроны вековых исполинов. За мглою звезды как никогда печальны. Князь склоняется, прикрывает надорванным рукавом крапинки крови, зардевшие под кожей, оглядывается мрачно на Алфею. Он подходит к ней, видит крайнее изумление, теряющее границы зрачков, черная бездна не оставляет места радужке, дробится искрами - уже за пределами души.
— Этого следовало ожидать, графиня. Выбор, вы сделали выбор, — он сжимает безвольные пальцы, — Роковой час пробил, сударыня. Я был терпелив, памятуя о графе. Послушайте, пуля вернется к пославшему ее, ничуть не повредив вашего чудного ушка. Так позвольте предложить вам руку, сердце вы давно похитили. — С неистовым наслаждением он приник к остро выточенным ноготкам, как верный друг, уверенный в своей правоте. Факир-управитель гасит портретную галерею, собирает свет очей до лучших дней. Князь хочет уловить в молчании согласие на отъезд. «Было послание: предать забвению. Прежнее кануло в Лету, не пытайтесь искать графа в предстоящем хаосе. Нас ждут иные наряды, имена. Нас укроют ангельские крылья».
Впервые хмуро Алфея обводит неласковым взором редеющую свиту, едва приседающую в поспешном реверансе. Особняк пустеет, все в сборе, только Матренка, забившись в шубы, молится об избавлении от холеры или чумы, не знает, как назвать.
— Я не оставлю вас! Выбор, — напоминает князь.
— У-у-уходим… — подпевает дьявольская завируха, подталкивая всех в спины.
— Умоляю, придите в себя, уже поздно, уже светает.
Он подступает к ней вплотную, с трепещущей силой обвив руками и не отрывая взгляда, царапаясь о замысловатую роскошь украшений на платье, но не отпуская, замедленно сползает на колени, шепча и осекаясь: «Уже поздно, они могут вернуться, комиссар уже мертв. Я видел. Уходим же, здесь нас ждет западня».
— Это сделала я, — отвечает она легкой пощечиной, благословенно перехваченной и прижатой к иссохшим губам.